Мемуары как последнее прибежище автора

В литературе не прижился жанр натюрморта, и материалом для повествования остаются люди.

В недавнем интервью Василий Павлович Аксенов сказал журналистке что-то в том духе, что писательские мемуары — это последний гвоздь в гроб сочинительства. Автобиографические моменты, мол, нужно растворять в беллетристике, а писать личные воспоминания — для писателя дело последнее и крайнее, как бы на пороге безмолвия. Мне показалось это утверждение настолько спорным, что я не поленился и заглянул в книжную лавку во дворе Литинститута. Зная, что мемуары теперь пишут певцы и балерины, домохозяйки и гетеры, строители, подводники, генералы, не говоря уж о художниках и о женах знаменитых музыкантов, я решил поинтересоваться именно воспоминаниями коллег по цеху. И задал соответствующий вопрос продавщице. «Мемуары действующих авторов? — воскликнула она. — Да сколько угодно!» И тут же положила передо мной несколько книжек разной толщины и богатства оформления. Я решил взять что-нибудь посолиднее и выбрал толстенный том в черном супере. На обложке значилось: «Далекое как близкое», аллюзия, надо полагать. И имя автора — С.Н. Есин. Это было то что надо.

Во времена, когда «Новый мир» читали в каждом доме, в интеллигентских кругах с рук на руки передавали номер со скандальным романом Сергея Есина «Имитатор», в главном персонаже которого легко узнавался модный в те годы советский художник, замешанный в мутную историю с самоубийством его жены. До этого Есин многие годы работал на радио на какой-то начальственной должности, а последние восемь лет является ректором Литературного института. Собственно этому периоду и посвящены его воспоминания. А ведь он явно не собирается откладывать перо, и эта книга — никак не итоговая, наверняка он еще собирается сочинять. Так что этот том — наглядное опровержение слов Аксенова. Впрочем, примеров, опровергающих эти слова, сколько угодно.

Конечно, что называть мемуарами — автобиографическая канва имеется в каждых девяти из десяти романов: будь то «Коллеги» самого Аксенова или «Фиеста» Хэмингуэя, на которой его поколение воспитывалось.

Граница здесь зыбкая, и, наверное, собственно воспоминаниями имеет смысл называть книги, в которых персонажи не списаны с прототипов и спрятаны за псевдонимы, но откровенно носят собственные имена.

Критерий, впрочем, тоже зыбкий: беллетрист остается и в мемуарах, претендующих на документальность, артистом и выдумщиком. Казалось бы, Паустовский, серьезный мужчина, но есть свидетельства, что в своих воспоминаниях «Золотая роза» он многое, скажем, дописал в сравнении с натурой: Гайдар вовсе не бегал за ним что ни день, показывая каждую строчку, а Бабель отнюдь не был так трудолюбив, чтобы писать по два десятка вариантов одного и того же рассказа. Все это, так сказать, гиперболы, писательское усиление действительности. К тому же, если говорить о Паустовском, то свой роман «Романтики», который вполне можно считать мемуарами, поскольку многие герои там фигурируют под собственными именами, он написал не в конце, а как раз в начале пути.

В каком-то смысле едва ли не все русские писатели начинали с мемуаров: от «Детства» Толстого до «Детства» Горького, от «Записок охотника» до «Записок из мертвого дома».

Вообще говоря, воспоминания о детстве не принято числить по разряду мемуаристики. Но, скажем, куда отнести «Окаянные дни», написанные Буниным в середине жизни. И «Другие берега», сочиненные Набоковым как раз на переходе с русского на английский…

врез №
skin: article/incut(default)
data:

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 1,
    "repl": "<1>:{{incut1()}}",
    "type": "129466",
    "uid": "_uid_1553028_i_1"
}

Книжка Есина очень показательна как пример писательской мемуаристики. И прежде другого вот в каком отношении: как всякий мемуарист, отнюдь не собирающийся сводить счеты и жечь мосты, он проявляет большую осторожность. То и дело оговариваясь, бдительно следя за словами, срывающимися ненароком с пера. То есть решает, вообще говоря, невыполнимую задачу: писать более или менее откровенно о живых людях так, чтобы никого не обидеть. Надо полагать, на сей счет у него есть печальный опыт: после его романов, включая того же «Имитатора», при всем беллетристическом камуфляже, весьма, впрочем, прозрачном, он должен был бы нажить немало врагов. Но и нынешние усилия его тщетны: люди обижаются даже на не вполне удачные фотографии, то есть пеняют на зеркало. Сердятся на газетные заметки и рецензии. Что ж говорить о литературных портретах. Никто никогда не останется ими доволен. Как будут недовольны и те, кого он почему-либо не упомянул вовсе. Увы. В литературе не прижился жанр натюрморта, и материалом для повествования остаются люди.

Есть, казалось бы, один безопасный способ унять зуд писательства, замешанный всегда на памяти, которую нужно ублажать: писать только о мертвецах. Нечто подобное предпринимал Валентин Катаев в поздних своих автобиографических вещах. Но и эти хлопоты были пустыми: оказалось, покойники едва ли не обидчивее живых. Зарок молчания, обет не брать перо в руки — вот, что могло бы помочь, но схимничество — это нечто противоположное писательству, лишь по внешним признакам напоминающему затворничество: это своего рода обет молчания наизнанку, зарок бесконечного говорения, пусть и письменного. Есин этот зарок выполнил. Можно быть уверенным, что в столах и многих других сочинителей найдется нечто похожее. Ведь даже деликатнейший Битов, как раз зарекшийся от писания мемуаров, в своей последней книге нон-фикшн нет-нет, да и срывается на воспоминания. И отлично получается.