Кризис отложенных решений

Отказ от радикальных реформ порождает также новые формы экономического неравенства

Фото: ИТАР-ТАСС
Даже самые успешные реформы неизбежно порождают серьезное недовольство, но недовольство половинчатыми мерами куда серьезнее, чем радикальными.

Политический прорыв

Политический аспект посткоммунистического переходного периода имел собственную динамику. Все началось с «политического прорыва», ставшего прологом короткого периода «чрезвычайной» политической ситуации, который, в свою очередь, сменился «нормальным» политическим процессом на основе многопартийности, а в некоторых странах (например, Узбекистане и Белоруссии) — возвращением к диктатуре. Первый период характеризовался «эйфорией освобождения» и особой ситуацией в политической сфере: политические силы, представлявшие старый режим, были все еще дискредитированы в глазах общественности, а бывшая антикоммунистическая оппозиция еще оставалась сплоченной. В результате в начале этого этапа политическая система и общество в целом проявляли большую готовность смириться с непростыми мерами в экономике.

В разных странах политический прорыв начался в разное время. События в Польше в первой половине 1989 года в сочетании с резким ослаблением угрозы вмешательства СССР («фактором Горбачева») способствовали прорыву в других странах Центральной и Восточной Европы — произошла своего рода цепная реакция. В СССР решающим событием стал неудачный путч в августе 1991 года, спровоцировавший распад Советского Союза и начало политических и экономических преобразований в бывших советских республиках.

Поскольку здесь процесс начался на два года позже, чем в Центральной и Восточной Европе, бывшие республики СССР могли воспользоваться опытом уже осуществлявшихся реформ.

Политический прорыв в посткоммунистических странах различался по глубине, а значит, и по психологическим последствиям. Можно разделить Россию и другие бывшие республики СССР, с одной стороны (там национальное самосознание было наименее развито), и остальные посткоммунистические государства — с другой. Освобождение советских республик, которое произошло «извне», многие россияне, должно быть, восприняли как событие, негативное с точки зрения престижа и собственного восприятия истории. Для народов с наименее развитыми национальными устремлениями обретение независимости, по всей вероятности, значило куда меньше, чем для населения стран Центральной и Восточной Европы и Балтии.

Различия в глубине политического прорыва привели к тому, что длительность и интенсивность «чрезвычайного» периода, а также его политический климат в разных странах были тоже неодинаковы. Однако у первого периода после политического прорыва были некоторые общие характеристики, способствующие радикальным экономическим реформам.

Быстрый запуск реформ свидетельствует о правильном использовании скудного политического капитала, подаренного историей, а задержка говорит о том, что возможности были упущены.

Однако лишь в некоторых странах «чрезвычайный» политический период стал моментом начала радикальных реформ: первопроходцем в этом отношении стала Польша. Судя по всему, такие реформы произошли только там, где к власти пришли новые политические силы и экономические преобразования проводила команда реформаторов, имевшая явного лидера.

Однако за короткий «чрезвычайный» период довести до конца фундаментальные преобразования — приватизацию, создание зрелой финансовой системы, пенсионную реформу — было, конечно, невозможно. Даже там, где воспользовались первым этапом, чтобы начать радикальные реформы, сталкиваются с проблемой их завершения на следующей стадии — в рамках «нормального» политического процесса. Тем не менее, вероятнее всего, решить эту проблему было бы еще труднее, если бы указанные реформы не были запущены в «чрезвычайный» период.

Демократия в посткоммунистических странах наделила властью избирателей, а электорат в своих предпочтениях исходит не из преимуществ той или иной отдельной позиции (одного «товара») — он может выбирать лишь между «пакетами» позиций, составленных политическими партиями.

Это обстоятельство обернулось серьезными последствиями в отношении шансов радикальных экономических реформ и препятствий для их реализации. Поддержки подобных реформ можно добиться за счет их «привязки» к пользующейся популярностью в обществе позиции по другому вопросу (например, о вступлении в ЕС в противовес сохранению полной национальной независимости). Подобную ситуацию можно назвать позитивной привязкой. С другой стороны, негативного отношения к реформам также можно добиться за счет привязки к популярной позиции по другому вопросу (например, в российской политической жизни — к критике властей в связи с распадом империи). В этом случае можно говорить о «негативной привязке».

Возможности для создания позитивных и негативных привязок в посткоммунистических государствах варьировались. Различия, судя по всему, связаны с глубиной радикальных реформ.

Более «радикально-реформаторские» страны добивались лучшего соотношения между этими привязками, чем менее радикальные.

В странах Центральной и Восточной Европы и Балтии перспектива вступления в ЕС сыграла роль важной движущей силы в поддержку реформ. Кроме того, избиратели в этих странах, особенно в прибалтийских государствах, которые отличает высокий уровень национального самосознания, могли поддержать программы радикальных экономических реформ, предложенные силами, выступавшими за независимость, потому что они доверяли этим силам и считали подобные преобразования необходимыми для укрепления экономики, а значит, и вновь обретенного суверенитета своих стран.

В странах, где проводились менее радикальные реформы, создать такие позитивные привязки не удалось.

Перспектива вступления в ЕС была для них исключена, а национальное самосознание в этих странах было в среднем ниже, чем в обществах, проводивших радикальные реформы.

Достаточно сравнить Прибалтику и Белоруссию. Россия в этом отношении представляет собой особый случай. Здесь в отличие от бывших стран-сателлитов распад СССР, как уже упоминалось, породил не столько эйфорию, связанную с обретением независимости, сколько разочарование, дезориентацию и недовольство. В результате у оппонентов радикальных экономических реформ — коммунистов — появилась возможность использовать эти негативные ощущения.

Роль реформаторов

Каждый, кто знаком с историей посткоммунистических реформ, не мог не заметить, что важную роль в ней играли компетентные и решительные реформаторы в правительстве. Наличие или отсутствие их в руководстве страны является, несомненно, случайным фактором. Благоприятные шансы для радикальных реформ, обусловленные ситуационными факторами, могли быть упущены, если бы таких людей не было, а сопротивление реформам — следствие неблагоприятных ситуационных факторов — можно, по крайней мере частично, преодолеть, если подобные реформаторы оказываются у власти. Примером первого варианта, на мой взгляд, может служить начальный этап преобразований в Венгрии, а второго — радикальные реформы в Киргизии, которые выделил в качестве приоритетной стратегической задачи президент-реформатор Акаев.

Либерализация и СМИ

Политическая либерализация позволяет СМИ обрести независимость. Переход от лакировки действительности к сгущению красок, который в основном представлял собой естественный побочный результат политической либерализации и принципов функционирования СМИ, не мог не оказать существенного воздействия на политические взгляды и предпочтения избирателей. Он должен был омрачить их представления о новой формирующейся реальности в сравнении с коммунистическим прошлым. Одним из источников негативного отношения к посткоммунистической действительности стали унаследованные от прежнего режима статистические методы, не способные отразить новые явления в экономике, преуменьшавшие последствия реформ и преувеличивавшие их цену.

В результате изменение режима деятельности СМИ — важный и позитивный элемент посткоммунистических преобразований — парадоксальным образом усиливало ностальгию по прежним временам и укрепляло политические позиции антиреформаторских и неокоммунистических сил.

Зачастую эти силы во многом совпадали.

Реформы и недовольство

С учетом тяжелых стартовых условий и неблагоприятных внешних факторов (в особенности распада СЭВ), с которыми столкнулись все страны Центральной и Восточной Европы в начале посткоммунистического переходного периода, любая проводимая ими экономическая политика неизбежно вызвала бы недовольство тех или иных слоев общества. Помимо превращения скрытой безработицы в открытую, недовольство усиливалось и тем, что радикальные реформы в целом расширили рамки экономической свободы. Поскольку далеко не все могут напрямую воспользоваться новыми возможностями, у остальных это может вызвать возмущение, особенно если они считают, что «победители» получили преимущества незаслуженно. По мере того, как на смену социалистической плановой экономике приходит рынок, список престижных и высокооплачиваемых профессий быстро меняется. Шахтеры, работники тяжелой промышленности и другие категории трудящихся, считающие, что они «проиграли» от реформ — пусть даже относительно, — скорее всего, испытывают недовольство. Более того, расширение возможностей неизбежно сопровождается ослаблением социальной защищенности. Этот непреложный факт порой недостаточно осознается и вызывает крайне отрицательное отношение, особенно у тех, кто считает, что это ослабление защищенности никак не компенсируется новыми потенциальными возможностями.

Однако при тех же трудных стартовых и внешних условиях затягивание реформ или их отсутствие также должны породить недовольство, хотя и в других формах. Если исходная макроэкономическая ситуация отличается высокой нестабильностью, половинчатые экономические реформы немедленно порождают высокую и постоянно растущую инфляцию, которая также оборачивается крайней экономической незащищенностью людей. Это происходит оттого, что в рамках половинчатых реформ предпочтение отдается не явной, а скрытой безработице. Подобная безработица психологически не столь болезненна для тех, кого она затрагивает, однако ее необходимо финансировать за счет денежных или квазиденежных государственных субсидий, что, в свою очередь, подстегивает инфляцию. Результатом становятся порожденные инфляцией незащищенность и недовольство. Более того, следует учитывать, что при любых будущих попытках макроэкономической стабилизации проблема скрытой безработицы выплеснется наружу.

От таких реформ выигрывают те, кто способен успешно лоббировать свои интересы в государственных структурах.

На практике таковыми становятся представители прежней коммунистической элиты, более опытные, лучше организованные и обладающие более широкими связями, чем остальные. Неравенство, порождаемое их лоббистской деятельностью, в меньшей степени оправдано экономическими результатами, чем то, что становится следствием радикальных реформ и вызывает у «проигравших» еще большее отчаянье.

Наконец, половинчатые реформы, не сопровождающиеся либерализацией, нацеливают энергию предпринимателей и менеджеров на «погоню за рентой» и коррупцию, а не на повышение эффективности своей деятельности.

Каждый, кто мыслит на перспективу, должен понимать, что недовольство и недостатки, связанные с половинчатыми реформами, будут куда серьезнее, чем проблемы, возникающие в ходе последовательных и радикальных мер, направленных на всеобъемлющую либерализацию, стабилизацию и институциональное строительство.

Заключение

Страны, унаследовавшие коммунистическую институциональную систему, должны были запустить и воплотить в жизнь структурные реформы двух основных типов — всеобъемлющую либерализацию и чрезвычайно масштабную программу по строительству или реструктуризации соответствующих институтов в целях формирования свободного общества и стабильной, динамичной рыночной экономики. Эти посткоммунистические реформы представляют собой особенно яркое проявление более широкой тенденции по обузданию эксцессов этатизма и движению к свободному рынку, наблюдающейся на Западе и во многих развивающихся странах.

Опыт посткоммунистических государств явно показывает, что масштабные структурные реформы приводят к более быстрому росту и обузданию инфляции, к более благоприятной экологической ситуации, лучше сказываются на здоровье населения и не столь резко усиливают неравенство доходов.

Даже самые успешные реформы неизбежно порождают серьезное недовольство. Однако затягивание реформ или их отсутствие чревато еще большим возмущением в обществе.

Полностью статья будет опубликована в книге Лешека Бальцеровича «Навстречу ограниченному государству», выходящей в рамках совместного проекта Cato.Ru и «Нового издательства» «Библиотека свободы».