Крушение СССР было последним и самым мощным, но далеко не единственным аккордом в исторической композиции под названием «Падение восточного блока». Первые же раскаты грома над «социалистическим содружеством» прогремели еще до прихода к власти последнего советского генсека. Это был кризис начала 80-х годов в Польше, когда в противостоянии оппозиционному профсоюзу «Солидарность» Коммунистическая партия вынуждена была потесниться, во имя собственного спасения дав дорогу военным (пусть и с партбилетами), установившим жесткий авторитарный режим. Ровно 25 лет назад, 13 декабря 1981 года, возглавивший этот режим генерал Войцех Ярузельский объявил о введении в Польше военного положения. Именно эту дату можно считать началом конца соцлагеря, хотя в тот момент казалось, что «Солидарность» проиграла и Польша вот-вот вернется в стройные ряды собратьев по развитому социализму.
Путь от прихода к власти генерала Ярузельского до избрания президентом его тогдашнего главного оппонента, лидера «Солидарности» Леха Валенсы, что означало окончательный крах социализма в Польше, занял почти десятилетие. Британский историк и публицист Тимоти Гартон Эш, наблюдая в конце 80-х за падением восточноевропейских режимов, сострил: «То, для чего в Польше потребовалось 10 лет, в Венгрии заняло 10 месяцев, в ГДР — 10 недель, а в Чехословакии — 10 дней». Добавим, что в СССР этот срок оказался еще меньшим — три дня в августе 1991-го, после которых власти КПСС уже не было, хотя советское государство формально просуществовало до декабря.
Темпы падения коммунистических режимов были неодинаковыми, и столь же разными оказались пути, которыми пошли после тех событий бывшие обитатели соцлагеря. Причем темпы и глубина перемен не были прямо пропорциональны скорости антикоммунистических революций. Пожалуй, наиболее яркими деятелями этих революций были три первых посткоммунистических президента своих стран — Лех Валенса в Польше, Вацлав Гавел в Чехословакии (а после ее распада — в Чехии) и Борис Ельцин в России. Именно они и возглавлявшиеся ими государства, наверное, могут считаться указателями трех дорог, по которым пошло большинство бывших соцстран, и трех моделей общества, которые там возникли за последние 15–17 лет.
В Чехословакии большая часть общества, пусть с облегчением и надеждой, но в целом пассивно наблюдала за революционными событиями, развернувшимися почти исключительно в Праге. Либеральные идеалы творцов «бархатной революции» на первый взгляд возобладали после ее победы, а многие недавние диссиденты и просто новые люди пересели в кресла министров, депутатов и чиновников президентской канцелярии.
В действительности, однако, с прежней коммунистической верхушкой был заключен тихий компромисс. В Чехии (Словакия после распада федерации в 1993 году пошла несколько иным путем) приняли закон о люстрации, способствовавший быстрой смене политической элиты. Бывшие члены политбюро и ЦК КПЧ были вынуждены «выпасть» из политики, и даже новую Компартию, не запрещенную и умеренно популярную, возглавили люди, занимавшие при прежнем режиме скромные посты.
Зато перед представителями «старых структур» благодаря прежним связям открылись почти неограниченные возможности в бизнесе, и сегодня среди самых богатых людей Чехии немало представителей прежней номенклатуры, их родственников и друзей.
На политическом уровне, однако, в стране возникла вполне европейская парламентская демократия, которая работает не без проблем и сбоев, но все же почти ничем не напоминает «добархатные» времена. Бывшие коммунисты, ставшие капиталистами, приняли не ими заведенные правила игры, которые дали им возможность подняться по лестнице, ведущей к высокому социальному статусу. На президентском посту бывшего диссидента Гавела сменил в 2003 году Вацлав Клаус, который диссидентом не был, но и в Компартии не состоял, а в 90-е годы снискал репутацию технократа и отца экономических реформ.
Президентство бывшего гданьского электрика Валенсы многие поляки до сих пор вспоминают как скверный анекдот.
Символ сопротивления коммунизму оказался неважным руководителем государства — слишком непоследовательным, своенравным, упрямым да и, откровенно говоря, малообразованным.
Неудивительно, что в 1995 году он проиграл президентские выборы Александру Квасьневскому — говорливому и обаятельному бывшему комсомольскому аппаратчику, занимавшему второстепенный пост в последнем коммунистическом правительстве Польши. На уровне правительственном и парламентском в стране также начался политический пинг-понг: к власти приходили то умеренно левые наследники польской Компартии (ПОРП), то их правые оппоненты из числа преемников былой «Солидарности».
При этом реформами худо-бедно занимались те и другие, но и заключали сомнительные политические и хозяйственные сделки, и откровенно воровали те и другие тоже. В результате польская элита превратилась в причудливую смесь бывших коммунистических аппаратчиков, экс-диссидентов, нуворишей, представителей интеллигенции, популистов от сохи (вроде нынешнего вице-премьера Анджея Леппера) и молодых либеральных технократов. Братья Качиньские, шедшие в 2005 году на выборы под лозунгом «четвертой Республики», то есть кардинального очищения и обновления режима, судя по всему, пока очень далеки от этой цели. Их правление вызывает у многих поляков не меньшее разочарование, чем власть их предшественников — левых и правых. Из всех стран, вступивших в ЕС два с половиной года назад, Польша остается, наверное, самой посткоммунистической по духу,
если считать одним из главных признаков посткоммунизма разрыв и взаимное отчуждение между большинством общества и теми, кто претендует на звание его элиты.
Про эпоху Бориса Ельцина знают все, кто жил в России в 90-е годы. Выводы же о том, чем она стала для страны, зачастую делаются прямо противоположные. Как бы то ни было, с точки зрения смены элит, являющейся важным признаком любого социального переворота, «четвертая русская революция» оказалась половинчатой и непоследовательной. Кардинальных перемен на верхних этажах общества, на позициях, дающих обладание властью, деньгами и собственностью, по большому счету не произошло. «Окно неограниченных возможностей», приоткрывшееся было в начале 90-х (и то лишь для тех, кто сумел выжить в условиях предельно жестких и не слишком последовательных реформ), довольно быстро захлопнулось. Система власти, политической и экономической, благо в России они сращены весьма тесно, приобрела клановый характер.
Смена хозяина в Кремле семь лет назад привела лишь к новой расстановке сил между кланами, но не изменила саму олигархическую структуру власти-собственности.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1142640_i_1"
}
Разница между тремя описанными путями от коммунизма определяется неодинаковыми стартовыми условиями разных стран, их масштабом, экономическими условиями и историческими традициями.
«Чешским» путем пошли кроме самой Чехии столь же небольшие и изначально довольно благополучные страны — Эстония, Словения, Латвия.
Гораздо большее число бывших соцстран свернули либо на «польский» (Венгрия, Словакия, Хорватия, Болгария, Литва), либо на «российский» путь (большинство постсоветских республик, возможно, также Сербия и Румыния). Эта классификация, конечно, в значительной мере условна. Тем не менее она помогает понять, чем могут быть чреваты незаконченные революции и половинчатые реформы — вне зависимости от того, длились они 10 лет, 10 месяцев или 10 дней.
