Всего год назад российская власть неожиданно предложила обществу вечную идею. «Гармонизация и справедливость» — рефреном повторяли околокремлевские политологи, комментируя главную предвыборную конструкцию Кремля — национальные проекты. Перейдя в режим раздачи денег, президентская администрация тогда впервые открыто признала проблему нарастания социального напряжения.
В появлении такой повестки не было ничего удивительного. Скорее, наоборот, странно, что подобные идеи не появлялись раньше. Рассуждения об опасном расслоении российского общества стали уже общим местом. Так, по данным авторов международного проекта «Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения», реальные доходы наиболее зажиточных и наименее обеспеченных слоев населения сегодня отличаются в 5,2 раза. По данным Института переходной экономики, коэффициент Джини — макроэкономический показатель, характеризующий дифференциацию денежных доходов населения, — в последние годы колебался в России в диапазоне 0,39–0,41 (чем выше этот показатель, тем больше расслоение в обществе).
Сам по себе российский показатель не является чем-то выдающимся. К примеру, в относительно стабильном Китае он равен 0,44, а в благополучных США достигает даже 0,46 пунктов. Социологи, однако, отмечают в России негативное влияние двух факторов: во-первых, значительное число неимущих и бедных слоев населения — по разным методикам, их доля составляет от 35 до 43% населения, а во-вторых, резкое нарастание пропасти между бедными и богатыми. В СССР индекс Джини составлял, по разным подсчетам, от 0,25 до 0,29 пункта.
Синергетический эффект этих факторов стал настоящим проклятием российской экономической политики.
Реформаторы Чубайса — Немцова, левое правительство Евгения Примакова, технократы эпохи Михаила Касьянова (признан в РФ иностранным агентом, включен в список террористов и экстремистов) или кабинет министров «мертвого штиля» Михаила Фрадкова — все они были вынуждены повышать эффективность российской экономики и одновременно хоть как-то удовлетворять общественный запрос «на справедливость». Невозможно модернизировать российскую экономику без масштабных социальных и структурных реформ, главным краеугольным камнем которых является создание конкурентной рыночной среды. За последние девять лет российское правительство трижды подступалось к теме отпуска цен на энергоносители, снятия ограничений на рынке рабочей силы, реформирования пенсионной и социальных систем, но каждый раз откатывалось назад. Общество (или значительная его часть) яростно сопротивляется реформам, первым следствием которых оказывалось очередное перераспределение доходов между богатыми и бедными.
В своих метаниях российские чиновники не открыли ничего нового. В 50-е годы ХХ века американский экономист Литтл Ян М. Дэвид подверг резкой критике теорию благосостояния, согласно которой оптимальным экономическим решением является немонопольная конкуренция. Он доказал, что вопросы справедливости невозможно отделить от эффективности. «Каждый шаг к эффективности, — отмечал экономист, — влечет изменения в распределении дохода, а это, в свою очередь, имеет для благосостояния общества гораздо большее значение, чем собственно изменение эффективности». Применимо к российской практике из теории Дэвида следовало, что реформаторские рывки невозможны без усилий по общественной гармонизации — инвестирования в медицинскую и образовательную инфраструктуру, создания социальных лифтов, прямой активной поддержки неимущих слоев населения и т. д.
И тут государство опять уперлось в проблему неэффективности, только на этот раз своей собственной. Советская госсистема, созданная под другие цели да вдобавок серьезно износившаяся в 80-е и 90-е годы, просто не в состоянии выполнять сложные задачи. Даже дождь нефтяных сверхдоходов не снизил остроту проблемы: в 2002–2004 годах при общем росте доходов всех групп населения расслоение общества не уменьшалось. Иначе говоря, богатые и бедные в России богатеют с разной скоростью. Национальные проекты имени Дмитрия Медведева рискуют стать еще одной жертвой пресловутой коррумпированности и некомпетентности госаппарата. О провале этой затеи открыто говорят даже высокопоставленные чиновники президентской администрации.
Сегодня именно неудовлетворенный спрос на «справедливость» является питательной средой для самых дестабилизирующих общественных идей.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_946806_i_1"
}
Вектор общественных настроений слишком очевиден, чтобы истеблишмент мог его игнорировать. Экономист Виталий Найшуль, называющий себя православным оптимистом, пророчит, что в отличие от революции 90-х, прошедшей под лозунгом свободы, «лозунгом наступающей революции должна стать идея справедливости».
Вокруг популистского костра пляшут партии самого разного толка, прокремлевские и оппозиционные политики.
Заново к той же теме, но уже с другой стороны, подступается и правительство. Министр экономического развития Герман Греф озвучил проект возвращения к прогрессивной шкале подоходного налога, по которой чем выше доходы налогоплательщика, тем больше налогов он платит. Характерна риторика министра: «налоговая система должна приобрести черты более справедливого перераспределения национального богатства». Тема собственно экономического роста, похоже, интересует Германа Грефа, как и все государство, все меньше. Что, в общем-то, логично: правительство уже доказало, как трудно достичь экономической эффективности без решения проблемы социальной справедливости. Кажется, теперь Россия попытается выяснить, можно ли достичь справедливости без эффективности.
