На пятой Московской фотографической биеннале на сотне площадок демонстрируется множество чудес. Куратор мероприятия директор Московского дома фотографии, у которого, в свою очередь, десятилетний юбилей, Ольга Свиблова, как всегда, широко раскинула свои сети. Заметим, масштаб всегда был присущ ей, но год от года ее художественная жестикуляция становится все точнее и резче. Пожалуй, в Москве уже никто теперь не рискнет конкурировать с ней, памятуя о том, как плачевно для соискателей разделить с ней место под фотографическим солнцем заканчивались такие попытки. Так что если Свиблова объявляет свой фест, то все прочие затаиваются и пережидают, когда очередной фотографический праздник пронесется над Москвой.
Не могу судить о коммерческой стороне этого мероприятия, но кажется, Свибловой ценой долгих и планомерных усилий удалось приучить московского приобретателя, что вложение в хорошую фотографию — тоже вложение. Но главное, чему Свиблова нас научила за эти годы, так это отношению к фотоискусству как к форме искусства высокого, требующего умения смотреть и видеть, понимать, интерпретировать, ставить в ряд, а главное — удивляться и сопереживать. Этим мартом никто не в силах обойти все задействованные под биеннале площадки, поневоле что-то надо было выбирать, и мы остановились на открывшейся во вторник на этой неделе в Малом Манеже ретро-выставке парижанина Брассаи.
Начнем с того, что, конечно же, он никакой не парижанин. Полурумын-полувенгр, он родился в 1899 году в австрийской Трансильвании, его настоящее имя — Дьюла Халас. В Париж он попал не сразу, вынужденно попутешествовав по родной Австро-Венгерской империи, — после первой мировой лицам с австрийскими паспортами было долгое время запрещено появляться во Франции. При этом, разумеется, к завоеванию Парижа он готовился тщательно, заблаговременно запасшись подходящим, франкофонным псевдонимом. Как ни странно, задержка на пути в столицу мира не вышла боком, напротив, Брассаи попал в Париж ровно тогда, когда надо, и в начале 30-х окунулся в его атмосферу, смешавшись с интернациональной парижской богемой. Мы знаем это время по многочисленным литературным свидетельствам — «Фиеста», «Ночь нежна» — это примеры ставших знаменитыми книг парижских американцев тех времен, но именно парижским 30-м прошлого века посвящен еще один знаменитый американский роман — «Тропик Рака» Генри Миллера, очень близкий по атмосфере снимкам Брассаи. Кстати, с Брассаи они приятельствовали, и как гласит легенда, именно Миллер назвал своего товарища «парижский глаз». Водил фотограф дружбу и с Пикассо, и на выставке в Москве есть несколько его портретов художника.
Во всех каталогах Брассаи называют отчего-то певцом ночного Парижа. Быть может, под этой маркой легче продавать его альбомы, на которые на Западе сохраняется устойчивый спрос, но нуар и ноктюрн — лишь один из режимов и один из жанров, в каких работал мастер, причем эти серии не самые многочисленные. Он прекрасно действовал и при дневном свете, и один из его альбомов так и называется «Париж днем».
В центре его композиций почти всегда лица и группы, пейзажи редки. Он — портретист отверженных: клошары, старики, сводни, нищие, проститутки, бродяги, гомосексуалисты («Международное общественное движение ЛГБТ» признано экстремистским и террористическим, запрещено на территории РФ), уличные акробаты — это все его ребята и его натура, что так понятно для румынского эмигранта, которого чопорные и закрытые французы вряд ли пускали дальше столика «Куполь» на Монпарнасе.
Где он и сидел в компании собутыльников, таких же, как сам, инородцев вроде Дали или Кандинского.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_574442_i_1"
}
Отчего жители Восточной Европы так жадно и цепко всегда любили именно Париж? Не Рим и не Лондон. Даже не Прагу или Берлин, Вену и Будапешт, описания которых хороши у немцев и евреев, но не у русских, скажем. У меня нет ответа на этот вопрос, который можно счесть риторическим. Объяснить это лишь тоской по священным камням Европы, по мировой культуре можно лишь с натяжкой: поезжай тогда в Ватикан, вот уж учебник мироведения под открытым небом. Может быть, Париж больше других городов падок на орнаментализм, что всегда отдает ориентализмом, однако куда орнаментальнее немецкие экспрессионисты. Нет, здесь что-то словом не ухватное. Здесь — так ненавидимая мировыми русскими скитальцами пышная буржуазность оттенена столь любезной славянским сердцам гнилью и падалью. Именно под мостами Сены живут выброшенные из жизни мирные клошары, а под мостами Тибра одни разбойники. И не забыть бы, что именно здесь были баррикады и революции, Коммуна и гильотина, анархизм Просвещения и все под танцы и песенки героинь Тулуз-Лотрека из ближайшего кабаре.
Автор — обозреватель «Независимой газеты», специально для «Газеты.Ru-Комментарии».
