Шутки на грани и бесшабашные поступки. Как Лермонтов разыгрывал друзей, женщин и сослуживцев

Проглотил булочку с опилками — и отомстил через пять лет

Летом 1830 года 15-летний Лермонтов жил в подмосковном Середникове вместе с бабушкой. Там же гостили его двоюродная сестра Александра Верещагина и 18-летняя Екатерина Сушкова, в которую он влюбился.

Девушки относились к нему как к смешному мальчику. Когда он говорил о любви и декламировал Байрона, ему ради шутки вручали скакалку или волан — считали, что это больше соответствует возрасту юнца.

Однажды они испекли булочки с опилками, чтобы проверить, действительно ли Лермонтов так неразборчив в еде. Голодный подросток проглотил одну и взялся за вторую, прежде чем ему показали начинку.

Сушкова вспоминала, что он «не на шутку взбесился», убежал и не показывался несколько дней, притворившись больным.

Через пять лет Лермонтов встретил ее в Петербурге уже гвардейским офицером. Сушкова собиралась замуж за его друга Алексея Лопухина.

Затем он написал анонимное письмо против самого себя, подстроил семейный скандал и заявил Сушковой: «Я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил».

Брак Сушковой в итоге расстроился.

Так, с одной стороны, Лермонтов помог другу не вступить в сомнительный брак, а с другой — отомстил Сушковой за старый розыгрыш, чем хвастался потом подруге Верещагиной:

Спорил с профессорами Московского университета

В 1830 году Лермонтов поступил в Московский университет. Учился неровно, часто пропускал занятия, но много читал самостоятельно и гордился домашней библиотекой.

Однажды на репетиции (заключительном занятии по курсу перед публичным экзаменом) профессор российской словесности Петр Победоносцев задал Лермонтову вопрос по курсу. Тот стал отвечать бойко и уверенно.

Профессор попросил дерзкого студента отвечать только по пройденному материалу и поинтересовался, откуда он взял сведения, о которых еще не говорилось на лекциях.

Вистенгоф вспоминал: «Мы все переглянулись»

Похожий ответ, по его словам, получил однажды адъюнкт Михаил Гастев, читавший геральдику и нумизматику.

Преподаватели, конечно, были не в восторге от таких «комплиментов». По версии мемуариста, на публичных экзаменах они постарались «срезать» Лермонтова.

В итоге споры с профессорами стали одной из причин, почему Лермонтов ушел из Московского университета.

Разыгрывал новичков и срывал хоровое пение

После ухода из Московского университета Лермонтов поступил в петербургскую Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Там молодых дворян два года готовили к офицерской службе.

Старшие воспитанники довольно жестко испытывали новичков и проверяли, не побегут ли те жаловаться начальству.

Лермонтов, как вы уже поняли, был одним из главных активистов.

Свою компанию проказников поэт назвал «Нумидийским эскадроном». Днем юнкера сцеплялись руками, скользили по натертому паркету и врезались в новичков.

Однажды под такую атаку попал Владимир Боборыкин. Он несколько раз отошел в сторону, но юнкера стали намеренно прижимать его к кроватям. Когда рослый Тизенгаузен сильно толкнул новичка плечом, тот развернулся и ударил его кулаком в спину. «Эскадрон» молча рассыпался.

Месть настигла Боборыкина после ужина. В темной комнате ему в затылок прилетела вареная картошка. Он не стал жаловаться, разделся и лег спать. Старшаки оценили его стойкость и оставили в покое.

Нумидийский эскадрон во главе с Лермонтовым устраивал и ночные «налеты».

Один юнкер садился другому на плечи, обоих накрывали простыней, а «всадник» держал стакан воды. Когда жертва засыпала, эти белые всадники влетали в комнату, окружали кровать, срывали одеяло и выливали воду.

После этого «кавалерия» галопом возвращалась назад.

Кстати, одной из жертв «нумидийцев» стал Николай Мартынов — будущий убийца Лермонтова, который учился там же. Спустя 30 лет после злополучной дуэли в своей «Исповеди» он выставлял поэта в довольно неприглядном свете.

Особенно от Лермонтова доставалось кавалергарду Эммануилу Нарышкину, который вырос за границей и плохо говорил по-русски. Лермонтов прозвал его «французом» и, по словам их сослуживца Александра Тирана, «не давал ему житья».

Кстати, самого Тирана Лермонтов тоже стороной не обошел: по словам юриста Дмитрия Стасова, поэт рисовал на него карикатуры и даже составил шуточную биографию с рисунком надгробного памятника в конце и эпитафией.

«Родился шут… Тиран — а умер пьян». «Средних слов» Стасов не помнил.

Портил хоровое пение и сочинял непристойные романсы о товарищах

В той же военной школе юнкера проводили почти все время вместе: учились, ели, спали в общих комнатах и сами придумывали вечерние развлечения. Зимой они вскладчину брали напрокат рояль.

После занятий кто-то садился играть, остальные собирались вокруг и пели популярные романсы и солдатские песни. Лермонтов присоединялся к компании, но начинал очень громко исполнять совсем другую песню.

Через несколько секунд стройное пение разваливалось, поднимались шум, хохот и нападки уже на самого нарушителя.

А иногда Лермонтов просто брал популярный романс и исполнял его с другими словами — про своих товарищей.

Одну такую переделку однокашник Лермонтова Александр Меринский помнил и спустя десятилетия, но записывать отказался: содержание было уж слишком неприличным.

Подтрунивал над князем Шаховским из-за носа

Одним из товарищей Лермонтова по юнкерской школе был князь Александр Шаховской. Мемуаристы описывали его как добродушного и общительного юношу, который легко влюблялся, но болезненно реагировал на насмешки над внешностью.

У Шаховского был большой нос. В школьной компании этого оказалось достаточно, чтобы шутить над бедолагой.

Шаховского прозвали «Курком» и «Князем-Носом». Один из юнкеров подставлял согнутую руку под его нос и командовал «под курок», словно изображал ружье.

Лермонтов перенес прозвище в поэму «Уланша»

Князь-нос, сопя, к седлу прилег —
Никто рукою онемелой
Его не ловит за курок.

Каждую очередную избранницу влюбчивый Шаховской называл «богиней». Однажды женщина, которой он увлекся, весь вечер разговаривала с французом. На следующий день товарищи принялись дразнить ревнивого юнкера, а Лермонтов сочинил экспромт:

О, как мила твоя богиня!
За ней волочится француз, —
У нее лицо, как дыня,
Зато ***** как арбуз.

Меринский объяснял, зачем понадобились стихи: «чтобы посердить Шаховского для забавы товарищей».

Но и этого оказалось мало. В лермонтовской тетради была карикатура: Шаховской лежал в дортуаре (общей спальне для учащихся), а его нос резко выступал на подушке. Рядом юнкера читали «Историю носа Шаховского, иллюстрированную картами и политипажами».

Рисовал начальников с бичами прямо во время лекций

Среди юнкеров Лермонтов был известен не только как автор стихов, но и как быстрый рисовальщик. Он делал наброски прямо на занятиях: изображал товарищей, лошадей, манежные сцены и преподавателей.

Командира кавалерийского эскадрона Алексея Стунеева он изобразил в манеже с бичом в руках. Отдельный лист посвятил преподавателю кавалерийского устава Владимиру Кнорингу, известному среди юнкеров «романтическим характером».

Юнкер Николай Манвелов, который нашел и сохранил тетради Лермонтова, отмечал, что в этих работах были «метко схваченные отличительные черты представленных им лиц».

Нескольких линий хватало, чтобы служебная власть, любимая поза или манера держаться превратились в смешной образ.

Начальство этих работ не видело.

Назвался на заставе дворянином Скотом Чурбановым

После выпуска из военной школы Лермонтов служил в лейб-гвардии гусарского полка, расквартированного в Царском Селе. Молодые офицеры вместе ездили на балы, устраивали шумные застолья и возвращались в Петербург через городские заставы, где караул проверял их документы и право покидать место службы.

На Масленицу одна такая компания собралась в Царском Селе для приготовления жженки — горячего напитка из рома и сахара. Свечи погасили, на скрещенные сабли положили сахарные головы, облитые ромом, и подожгли их. Синий огонь освещал стол, пока компания готовила жженку и распевала куплеты.

После застолья офицеры поехали в Петербург.

Перед выездом Лермонтов предложил подать на заставе необычный список пассажиров. Каждый должен был придумать фамилию.

Так появились маркиз де Глупиньон, дон Скотилло, боярин Болванешти, фанариот Мавроглупато, лорд Дураксон, барон Думшвейн, пан Глупчинский и синьор Глупини. Себе Лермонтов оставил имя «чистокровного российского дворянина Скота Чурбанова». Весь список он назвал «всенародной энциклопедией фамилий».

По дороге одна из лошадей упала, и компания остановилась в пустом торговом балагане. При свете дорожных фонарей офицеры достали окорок, телятину, жареных рябчиков и бутылки.

На выбеленной стене углем записали свои псевдонимы стихами:

«Гостьми был полон балаган,
Болванешти, Молдаван,
Стоял с осанкою воинской;
Болванопуло было Грек,
Чурбанов, русский человек,
Да был еще Поляк Глупчинский.

Около двух часов ночи список предъявили унтер-офицеру на заставе. Тот, по словам мемуариста, смотрел на красные гусарские фуражки с «почтительным недоумением».

Но офицеры все же не собирались подставляться, поэтому на обороте они указали настоящие фамилии и чины.

Надел женское домино поверх гусарского мундира

В начале 1841 года Лермонтов ненадолго приехал в Петербург с Кавказа. После дуэли с сыном французского посла его перевели в действующую армию, и отпуск в столице был редкой возможностью снова увидеть друзей, редакторов и знакомых по светскому обществу.

Одним из них был Андрей Краевский — журналист и издатель «Отечественных записок», где печатались произведения Лермонтова.

По воспоминаниям Краевского, однажды поэт уговорил его поехать на маскарад в Благородное собрание. Для себя он одолжил у княгини Одоевской маску и женское домино — длинную накидку с капюшоном.

Полностью переодеваться не стал. Набросил домино поверх гусарского мундира, натянул капюшон, нахлобучил шляпу и отправился в собрание.

Краевский пытался его остановить: если бы маскировка раскрылась, офицера могли наказать и за нарушение формы, и за выходку в общественном месте. Лермонтов только хохотал в ответ на предостережения.

У входа он снял шинель, надел маску и спокойно пошел в зал. Женская накидка скрыла мундир достаточно хорошо. По словам Краевского, «шалость эта ему прошла безнаказанно».

Сюжет дошел до нас в позднем пересказе, поэтому подробностей нет. Но выходка эта была вполне в духе Лермонтова.

Разыграл боевых товарищей во время ссылки

Весной 1840 года Лермонтова второй раз сослали на Кавказ. Там его определили в Тенгинский пехотный полк. Офицер участвовал в военных экспедициях против горцев в составе отряда генерал-лейтенанта Галафеева.

Отряд часто стоял лагерями во время походов, и жизнь в них была суровой: в любой момент противник мог устроить налет.

Барон Дмитрий Пален, товарищ Лермонтова по Тенгинскому полку, впоследствии вспоминал забавную историю с участием поэта.

Однажды вечером, когда отряд был на стоянке, Лермонтов позвал нескольких товарищей поужинать за пределами лагеря. Выходить за черту строго запрещалось: неприятель следил за беспечными вылазками — мог и убить, и в плен увести.

Но компания все же решилась. С собой взяли нескольких денщиков с припасами и устроились в уютной ложбинке за холмом.

Лермонтов уверял, что заранее все продумал: место выбрал надежное, а для охраны выставил часовых. В качестве доказательства он показывал на одинокую фигуру казака — она смутно виднелась в вечернем тумане где‑то вдалеке.

Огонь разводили с оглядкой, стараясь, чтобы ни из лагеря, ни со стороны горцев его не заметили.

Небольшая компания ужинала, неспешно беседуя: вспоминали недавние происшествия, гадали, не готовят ли горцы новую вылазку. Лев Пушкин (брат Александра Пушкина) и Лермонтов то и дело отпускали остроты, сыпали забавными историями — а порой не стеснялись подшутить и над кем‑нибудь из общих знакомых.

Особенно разошелся Лермонтов: он был в ударе, шутил без умолку, и все хохотали до слез, напрочь забыв про всякую осторожность. В ту ночь все обошлось без происшествий.

Уже под утро, когда возвращались в лагерь, Лермонтов хитро улыбнулся и признался: тот самый «часовой» в тумане был вовсе не казаком, а чучелом. Поэт наскоро смастерил его, накинув старую бурку и прикрыв шапкой.

Пригласил 30 человек на четырехчасовое чтение 20 страниц

Во время того же петербургского отпуска Лермонтов часто бывал в доме Карамзиных.

После смерти историка Николая Карамзина его вдова Екатерина Андреевна сохранила один из известных литературных салонов столицы. Там встречались писатели, придворные, офицеры и дамы высшего общества. Лермонтов был там своим.

Однажды он объявил, что написал новый роман под названием «Штосс» и готов прочитать его друзьям. Сразу предупредил: чтение займет не меньше четырех часов. Он потребовал, чтобы гости собрались пораньше, а двери закрыли для посторонних.

Пришло около 30 человек. Лермонтов появился с огромной тетрадью под мышкой. Принесли лампу, двери заперли, слушатели приготовились к долгому вечеру.

Через четверть часа чтение закончилось.

В тетради было около 20 исписанных страниц — первая глава мрачной фантастической истории, начатой накануне. Все остальные листы оставались чистыми. Графиня Евдокия Ростопчина, присутствовавшая на вечере, писала:

К слову, «Штосс» был вполне серьезным философским произведением с острой социальной критикой, правда остался незаконченным. Его опубликовали уже после смерти автора.

Довел Эмилию Шан-Гирей почти до слез

Весной 1841 года Лермонтова снова отправили из Петербурга на Кавказ. По дороге к месту службы он задержался в Пятигорске, где лечился на водах и жил среди знакомых офицеров.

Одним из центров местного общества был дом генерала Петра Верзилина. У него было несколько дочерей, а старшая — Эмилия — уже была замужем за Акимом Шан-Гиреем, родственником Лермонтова.

Эмилия хорошо знала поэта и относилась к нему очень трепетно. При этом она позднее специально опровергала слух, будто он за ней ухаживал. По ее словам, поэту нравилось не ухаживать, а дразнить ее.

Сначала Эмилия отвечала шуткой или молчанием. Это только раззадоривало Лермонтова: ему «крепко хотелось» ее рассердить. Женщина попросила оставить ее в покое и даже перестала с ним разговаривать.

Она вспоминала позже, как однажды вспылила из-за поведения поэта:

По ее воспоминанию, Лермонтов «как будто остался доволен», что наконец вывел ее из терпения. Только после этого он попросил прощения.

Примирение продлилось недолго. Во время верховой прогулки Лермонтов предложил пари: на обратном пути он непременно будет ехать рядом с Эмилией.

Она заранее попросила двух спутников держаться по обе стороны от нее. Лермонтов ехал сзади и всю дорогу «зло шутил» на ее счет, но вперед не пробился.

Наутро он прислал Эмилии огромный букет — «плату» за проигранное пари.

Несмотря на выходки Лермонтова, Эмилия дружила с ним, продолжала с ним общаться, танцевала и сохранила теплые воспоминания.

Заинтересовался стихами незнакомца, когда услышал об огурцах

Летом 1841 года в Пятигорск съезжались не только больные и военные, но и путешественники, чиновники и любители светской жизни.

Лермонтов к тому времени уже был известным автором «Героя нашего времени», поэтому незнакомые литераторы пытались показать ему свои рукописи и услышать мнение.

Однажды к нему явился проезжий стихотворец с толстой тетрадью собственных произведений и начал читать. Имя гостя мемуаристы не сохранили. Во время разговора гость упомянул, что привез из России бочонок свежепросольных огурцов.

На Кавказе это была редкость.

После этой новости Лермонтов вдруг заинтересовался поэзией гостя. Он предложил тому прийти на квартиру, чтобы в тишине внимательнее выслушать стихи.

На следующий день Лермонтов пришел сам и первым делом напомнил об огурцах.

Хозяин подал угощение и снова взялся за тетрадь. Пока он все глубже погружался в собственные строки, слушатель съел половину огурцов. Остальные разложил по карманам и убежал, не попрощавшись.

Надламывал тарелки, чтобы они распадались в горячей воде

В Пятигорске Лермонтов каждый день обедал в гостинице. Там он придумал розыгрыш.

Он брал тарелку и ударом по краю слегка ее надламывал. Трещина оставалась почти незаметной, посуда сохраняла форму, и официант уносил ее как целую.

Когда тарелку опускали в горячую воду, она распадалась на части.

Впрочем, к чести Лермонтова, он не стал ждать, пока прислугу накажут, а сам признался во всем хозяину. А потом щедро заплатил за испорченную посуду.

Что привело к дуэли с Мартыновым

Николай Мартынов был давним знакомым Лермонтова. Они вместе учились в юнкерской школе, служили офицерами и снова встретились летом 1841 года в Пятигорске.

Мартынов к тому времени вышел в отставку, но продолжал носить черкеску и большой кинжал, подчеркивая опыт службы на Кавказе.

Однако в курортном обществе Пятигорска форма выглядела нарочито и даже комично. Лермонтов цеплялся к этой детали, что, по-видимому, задевало Мартынова.

13 июля 1841 года Лермонтов оказался с Мартыновым на вечере в доме Верзилиных. На таких вечерах играли на рояле, танцевали и разговаривали. В комнате находились также сестры Верзилины, несколько офицеров и Лев Пушкин.

Лермонтов снова поддразнивал Эмилию Шан-Гирей, потом попросил один вальс «в последний раз в жизни» и обещал больше ее не сердить.

У рояля Мартынов разговаривал с младшей сестрой Эмилии Надеждой. Лермонтов назвал его по-французски montagnard au grand poignard — «горцем с большим кинжалом».

В этот момент князь Трубецкой как раз закончил играть на фортепиано. Последний аккорд оборвался, и слово poignard (кинжал) прозвучало на всю залу. Мартынов побледнел, закусил губу и потребовал прекратить насмешки при дамах.

Эмилия сказала Лермонтову: «Язык мой — враг мой». Он ответил по-французски:

По другой версии, разговор продолжился уже на улице. На замечание Мартынова, что он не любит, когда Лермонтов шутит над ним при дамах, поэт будто бы ответил: «А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения».

Воспоминания не полностью совпадают, поэтому восстановить дословный диалог нельзя. Но итог был такой: Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль. Через два дня поэт погиб.

Почему Лермонтову позволяли так шутить

Одна из причин в том, что Лермонтов умел смеяться и над собой тоже. Он был невысоким, сутулым и сам хорошо знал, что значит стать объектом насмешек. В юнкерской школе его называли Маешкой — по уродливому и злому герою французских карикатур.

Но он не стал обижаться или как-то бороться с прозвищем, а, наоборот, активно использовал в стихах и рисовал автошаржи.

В шутках и розыгрышах Лермонтову помогал и талант. Поэт быстро придумывал прозвища, рифмы, сценки и рисунки. Он не просто обзывал человека, а создавал образ, который запоминала вся компания.

Наконец, окружающие сами любили подобные игры и шутки, в том числе и в офицерской среде. Его товарищи не сильно уступали ему в различных колкостях и остротах.

О чем Лермонтов никогда не шутил

По мнению Марии Федоровой, сакральной для Лермонтова была тема любви к Отечеству.