Лишние вещи

Внешне бесполезное, но вседневное созидание денди нового стиля ставит его почти неминуемо в оппозицию к любому обществу.

Писатель Виктор Ерофеев пригласил меня поучаствовать в его программе «Апокриф» на телевизионном канале «Культура». Тема — «лишние люди». Понятно, откуда этот ветерок подул, — от Белинского с Писаревым, а для меня так и от Дмитрия Александровича — помните его «Азбуку», на О стояло: «Онегин — лишний человек». Когда я шел в студию, вспомнил одну фразу, подслушанную мною в неких воспоминаниях об Ахматовой — может быть, у Наймана, может быть, у Ардова. В каком-то бытовом разговоре, когда речь шла о необходимости купить какие-то насущные земные вещи, боты, скажем, Анна Андреевна обронила: конечно, необходимые вещи нужны, но я хотела бы иметь лишние вещи…

Если вдуматься, это формула культуры. Потому что, в отличие от земледелия или птицеводства, культура, несомненно, есть вещь не прагматичная, то есть, по большому счету, лишняя, повседневно не необходимая подавляющему большинству населения. Но, конечно же, совершенно необходимая в праздники. И, соответственно, люди культуры суть лишние, праздничные, однокоренное слово — праздные: они не пашут и не доят, не тачают и не плавят чугун. Но, тем не менее, никто же не скажет, что народные артисты или художники, лауреаты, состоящие на государевой службе, суть люди ненужные, не говоря уж о членах Союза писателей. Лишними считаются традиционно всякие чайльдгарольды, на нашей почве — онегины, чацкие, печорины, рудины. То есть русские дворяне, причем, прежде всего, те из них, кто наклонен к дендизму.

В контексте общественном именно дендизм есть знак ненужности, излишнести. Отметим в скобках, как умен язык: дворяне, люди совсем уж лишние для большевиков, в Советском Союзе на какое-то время превратились в лишенцев. А позже, в контексте хрущевско-советском, то есть в обществе совсем уж простецком, лишних людей, то есть, скажем, стиляг, без всяких церемоний называли тунеядцами, то есть, этимологически, вкушающими яства втуне.

Оставляя в стороне вопрос о всяческом культурном рукоделии, когда человек воздвигает себе памятник нерукотворный, если он, конечно, не Церетели, имеет смысл говорить именно о людях, принципиально ничего не делающих, то есть объявляющих себя лишними, манифестирующих себя таковыми. То есть именно о денди. Одно важное замечание: воров, скажем, которым даже на зоне работать западло, то есть людей уж точно не просто лишних, но ставящих себя осознанно вне общества и противостоящих ему, никто не назовет лишними. Понятно почему: воровское сообщество не есть творческое объединение, а их ремесло и образ жизни не имеют отношения к культуре. К тому ж на нарах не читают Байрона. То же относится к обездоленным — бомжам, ограбленным пенсионерам, инвалидам, то есть к париям общества, к отверженным. Но мы говорим о другом. Понятие лишний человек в нашей литературе и обиходе традиционно никак не социологическое, но культурологическое.

Чем занимается самый лишний из всех лишних, то есть денди, кроме того, конечно, он, по идее, принципиально ничем заниматься не должен, — что, ничегонеделанье и есть его дело? Скажем, самый выразительный из знаменитых русских денди Чаадаев чуть пофилософствовал в молодости, а потом до смерти просидел в Английском клубе. Конечно, знаменитые денди всегда что-то там пописывали и поделывали — от Байрона до Оскара Уайльда, но, как им положено, делали это как бы невзначай.

Надо заметить, что дендизм (вопреки идеальной модели — ничто в мире и в жизни не встречается в чистом виде дистиллята) все-таки чаще всего сопряжен с реальным творчеством: это не только писательство и поэзия, но и всяческое художество вплоть до занятий кинематографом.

Но, даже если идеальный денди не делает вообще ровным счетом ничего, одна важнейшая функция у этих лишних людей, включая того же Чаадаева, всегда есть: они вырабатывают стиль. Не только моду — это самое внешнее и самое простое, — они работают над стилем жизни, который потом диктуют обществу. Замечательно, что советское крокодильское словцо, которым определяли доморощенных денди, гулявших по Невскому и по Броду, было образовано именно от слова стиль — стиляга (по аналогии, видно, с бродяга или доходяга). Манера одеваться, держать себя на людях, общаться, острить — все это входит в круг творчества денди. Кстати, в «Онегине» все это отчасти отражено, хотя байроническая разочарованность, меланхолия и сплин, бывшие в моде у романтиков позапрошлого века, не самый удачный пример, поскольку это наименее творческий вид лишнести. Наиболее неподвижный, поскольку лишен энергии противостояния.

Дело в том, что внешне бесполезное, но вседневное созидание денди нового стиля, ставит его почти неминуемо в оппозицию к любому обществу. Причем во времена суровые денди — это уже не просто лишние люди, но совершенные изгои, юродивые, клоуны жизни. В советские времена дело для них в лучшем случае кончалось психушкой… В тот день через студию Ерофеева прошли гуманитарно-художественные сливки: профессор-филолог Людмила Сараскина, поэты Пригов и Кибиров, художник Олег Кулик, певец Юрий Шевчук, восхитительная Ольга Свиблова, директор ПЕН-Центра Саша Ткаченко, философ Георгий Гачев, и все они во главе с самим ведущим и есть, по сути, нынешние лишние люди. Но эта простая напрашивающаяся мысль так и не прозвучала.

Автор — обозреватель «Независимой газеты», специально для «Газеты.Ru-Комментарии».