Как устроен рай

Россия вовсе не переживает инвестиционный бум, как может показаться на первый взгляд. Инвестиционный режим, построенный на административной монополии, скорее похож на sale.

Статья г-на Рогожникова подкупает абсолютной адекватностью описания российского инвестиционного бума. Это объективное и точное описание. Сложнее с пафосом, которым оно окрашено. Г-н Рогожников пишет с позиций успешного инвестора в российскую экономику. И в этом смысле его энтузиазм оправдан и уместен. Но если мы несколько сменим точку зрения, то представленная картина начнет вдруг на наших глазах менять свои тона и даже смысл.

Итак, г-н Рогожников совершенно справедливо описывает механизм инвестиций в экономику развивающейся страны. Недостатки внутреннего экономического режима — слабая защищенность прав собственности и вложенных средств, неисполнение договоров и пр. — определяют дешевизну активов. Это привлекает инвесторов, способных «договариваться» и обеспечить защиту своих вложений в индивидуальном порядке при помощи «тесных политических взаимоотношений», как изящно именует это г-н Браун из BP. Равно убедительно замечание г-на Рогожникова, что такой механизм инвестиций не отражается на общей капитализации российского рынка и российских активов в целом. Как и третье абсолютно, видимо, точное наблюдение, что вопреки стенаниям либералов выведенные в прошлом году из России деньги в нее же и вернулись. Нет никакого бегства капитала в результате дела ЮКОСа. Все верно. И нельзя не процитировать афористический вывод-конклюзию Михаила Рогожникова: «Низкая капитализация — дешевые активы. И эта система воспроизводится, как мы видим, нарастающим итогом».

Стоп. И вот именно здесь попробуем сменить точку зрения. Согласились: заработанные в России и выведенные в прошлом году в офшоры деньги вернулись в виде новых инвестиций. Но что это значит? Это значит, что хранить деньги в России опасно и ненадежно, что национальная банковская система не работает (и не собирается работать), а ее функции берет на себя система офшорных банков. Кстати, возможно, в таком случае столь блистательный инвестиционный итог года связан просто с тем, что по некоторым причинам размеры офшорных трансакций в этом году выросли по сравнению с предыдущим? Может, тогда и нет никакого инвестиционного бума в России? А есть просто весьма специфический, хотя и не столь уж редкий для подобных стран механизм реинвестирования национального капитала?

Согласились и с тем, что механизм инвестиций, вполне адекватно изображенный г-ном Рогожниковым, не способствует капитализации российских активов в целом. Потому как условием прибыли всякий раз является успешность «политического взаимодействия» по каждому конкретному активу. Согласились и с тем, что система эта воспроизводится нарастающим итогом.

А теперь задумаемся, в чем смысл этой системы и кто является ее бенефициаром?

Итак, перед нами система, в которой можно покупать дешевые активы, но при этом общая капитализация рынка не возрастает. В результате, получив прибыль из этих активов, можно, выведя ее в офшор, затем употребить на скупку новых активов.

Важно лишь обладать навыками установления «тесных политических взаимоотношений».

Иными словами, тот политэкономический внутренний режим, который г-н Рогожников описывает как «рай для инвесторов», на самом деле есть механизм занижения стоимости российских активов, позволяющий инвесторам максимизировать прибыль и скупать «нарастающим итогом» страну, не вкладывая в это дополнительных средств, за исключением заработанных здесь, то есть в процессе самой скупки.

При этом, как мы уяснили благодаря точному описанию г-на Рогожникова, инвесторами этими являются отнюдь не только и не столько даже жадные до легкой наживы западные кампании, а в значительной, если не в превалирующей степени бизнес вполне отечественный. Г-н Браун же есть представитель не столь уж и значительного племени реальных западных инвесторов, способных обеспечить себе режим «тесных политических взаимоотношений». В основном же, грубо говоря, скупку российских активов по заниженным ценам проводят те, кто, не являясь крупной западной компанией, умеет не хуже г-на Брауна организовывать эти «взаимоотношения». А неблагоприятный для свободного движения инвестиций и капитала внутренний экономический режим, позволяющий сохранять стоимость активов заниженной и вести такую скупку, поддерживают для них как раз те, с кем они эти «взаимоотношения» организовывают.

И вот парадоксальным образом вдруг оказывается, что то, что преподносят нам сегодня как торжество «патриотического прагматизма» в области инвестиционной политики, является при взгляде с другой точки последовательной реализацией компрадорской олигархической модели.

В которой ограниченный круг лиц, имеющих доступ к «административному ключу», может по заниженной цене последовательно выкупать все сколько-нибудь привлекательное. По сути, речь идет о реализации модели права сеньора (то есть права первой брачной ночи) во всероссийском масштабе.

Как происходит иногда приток капитала в рамках политических взаимоотношений, хорошо видно на истории китайских $6 млрд, привлеченных для покупки «Юганскнефтегаза». В принципе деньги на покупку компании по объявленной цене в России были. Но это были «неправильные» деньги. В результате госкомпания получила предоплату за поставки нефти в Китай в течение многих лет. Естественно, такая сделка возможна, только если нефть продана со значительным дисконтом. Что это — приток капитала или генерация убытков?

В свете такого взгляда на ситуацию можно, кажется, несколько иначе оценить и некоторые аспекты дела ЮКОСа, казавшиеся ранее побочными и случайными. На протяжении всего развития этого дела российские политические власти — не правительство, разумеется, которое к этим проблемам никакого отношения не имеет, а реальные политические власти — демонстрировали какое-то удивительное пренебрежение фондовым рынком. Их действия не просто не учитывали убийственного влияния на рынок разрушения ЮКОСа, но были пронизаны вполне отчетливым пренебрежением к этой проблеме. Дело выглядело так, что по большому счету этот институт не интересует их как элемент реальной экономической инфраструктуры. И рассматривается ими ну разве что как средство подкормки среднего аппаратного звена.

И если поначалу это казалось проявлением общей недалекости и архаичности экономических воззрений обитателей Кремля, то теперь можно, кажется, говорить о том, что здесь имеет место вполне осмысленная и по-своему последовательная позиция. Говорить о том, что речь шла не об «издержках» борьбы за собственность Ходорковского (признан в РФ иностранным агентом и внесен в список террористов и экстремистов), но о сознательном движении к определенной инвестиционной модели. Если говорить коротко, то совокупность основных событий и сигналов в этой области на протяжении последних полутора примерно лет была преимущественно направлена к демонстрации того, что в России есть одна серьезная торговая площадка — Кремль. Именно здесь утверждаются любые крупные инвестиционные проекты, одобряются слияния и поглощения, выдаются гарантии, в том числе под кредиты, и даже согласовывается структура холдингов и финансовых потоков (в части разрешенных к использованию схем налоговой оптимизации).

В свете сказанного придется, видимо, несколько уточнить и общеполитические выводы, сделанные г-ном Рогожниковым. То есть пересмотреть их все под тем же новым углом зрения. Спору нет, те, кто уже наладил «политическое взаимодействие» при входе в рай, заинтересован в том, чтобы «поддерживать сложившуюся в России политическую систему». Михаил Рогожников и здесь прав. Однако рай этот рассчитан на принципиально ограниченное число мест, и те, кто не имеет от него ключей, закономерно недовольны сложившимся режимом доступа. Недостаточно аналитичным поэтому представляется нам противопоставление г-ном Рогожниковым «реального Запада», который, дескать, доволен нынешним российским режимом, и западных и российских либералов, которых он представляет маргиналами и мечтателями.

На самом деле развитие политических процессов в России определяется уже сегодня и будет определяться в ближайшие годы не противостоянием (как нас учит Кремль) патриотической «национальной инвестиционной модели», основные особенности которой мы совместными с г-ном Рогожниковым усилиями здесь описали, с одной стороны, и антироссийской закулисы, опирающейся на обиженных олигархов и либеральных маргиналов — с другой. А наличием двух типов инвесторов, причем инвесторов как внутренних (представляющих отечественный капитал), так и внешних (собственно — западный капитал). То есть тех, кто наладил «тесные политические взаимоотношения» и получил возможность участвовать в столь метко обрисованной г-ном Рогожниковым скупке с нарастающим итогом. И тех, кто не наладил или по каким-то причинам от рая был отлучен. Или наконец решил зарабатывать на капитализации приобретенного ранее.

В свете этих рассуждений, как представляется, становится гораздо яснее природа того совершенно фундаментального влияния, которое оказало на российскую политику и современную историю дело ЮКОСа. Модель капитализации России (одна из излюбленных идей авторов, близких Серафимовскому клубу), в направлении которой страна вроде бы более или менее двигалась в первый путинский срок, и «особый национальный инвестиционный режим», основанный на силовой административной монополии, — две принципиально разные модели, в метаниях между которыми и разворачивается текущая российская история.