Знакомо ли вам восхищение, с каким не сравнится никакая другая дрожь — ни премьерная, ни вернисажная, с каким вы переступаете порог того, что в прежние времена называлось салоном? Нет, салона не моды и красоты, не автомобилей или художественных изделий, ни даже салона итальянских вин. Но именно салона. Здесь будут дамы в декольте и брильянтах, с которыми вполне можно разговориться, мужчины в смокингах, с которыми одна честь раскланяться, здесь будет чистая радость пребывания в большом свете… Где он, салон, возможен ли посреди нашего удушья, попсы, роста цен на бензин и на все, простоты нравов и трудностей с повседневным кормом...
Но вот у меня в руках билет, врученный мне на пороге моей квартиры нарочным. Конверт разве что не пахнет духами. Верчу и так и эдак, вскрываю с дрожью пальцев. Бог мой, так ведь это меня вспомнил давнишний знакомец пианист-виртуоз Алексей Гариболь. Ну-ка, ну-ка: пожалуйте-ка на музыкальный вечер «В честь Бенджамена Бриттена», которому бы стукнуло 90 лет. Да это и вернисаж — английского mezzo-tinto XVIII века «Внимая пению свирели…».
Кстати, вы знаете, что такое mezzo-tinto? Я тоже нет, но вас и не звали, а я иду.
В конверте билетик с картой, помогающей доехать и пройти. Постойте-постойте, так ведь этот адрес принадлежал не кому иному, как Святославу Рихтеру. Вечер чудес, каскад сюрпризов, можно задохнуться… А если учесть, что в пояснительной весьма толково составленной записке сказано, что Бенджамин Бриттен угадал родиться ровнехонько в день святой Цецилии, покровительницы музыки и музыкантов, то понятно, отчего я принялся искать галстук, какового вообще-то не ношу даже на правительственные мероприятия… Итак, Алексей, сознайтесь, вы позвали меня не просто на концерт с тем, чтобы я послушал божественные звуки сочинений Десятникова и Моцарта, или там на познавательную экскурсию, чтоб научить меня различать Шуберта и Пуленка, нет, вы пригласили меня в салон!..
А ведь я немолод. Я помню еще салоны в меланхолической Москве конца 70-х. Их было два или три, но какие! Держали их, как и положено, дамы, и здесь пел Хвостенко, читал Сапгир, рисовал портреты дам Зверев, разбрызгивая по паркетному полу гуашь. Здесь ближний круг звали к пасхальному завтраку после полуночных церковных бдений и нарезали окорока со слезой — разговеться. Так вот мы жили под коммунистами.
Позже салоны один за другим как-то перевелись, и хозяйки их разлетелись по Парижам, Лондонам и Нью-Йоркам, прихватив свои живописные коллекции и кое-что по мелочи. Оставшиеся гости осиротели, потому что других салонов потом и не было.
Нынешнее поколение уж и не знает, что это такое — салон, все бегает по ночным клубам в джинсах и с пирсингом, и даже творческая молодежь за сорок сидит в каком-нибудь ресторане ОГИ, искренне считая, что вышла в свет.
Увы, мы потеряли и в этом от лучшего, что имели, и не нашли в себе сил этого сохранить…
Сейчас, вы заметили, не живут, что называлось прежде, открытыми домами. Даже в гости ходят лишь на дни рождения. «Поехать с визитом» заменили телефонный звонок или и-мейл о двух строках. Глупо брюзжать, но что нам заменит живую радость… и т. д. Клубы, казенная обстановка, прожженные сигаретами столешницы, дурное пиво, очень вредное для печени даже относительно молодых людей. Прочь «Ауди», подайте нам рысаков!
Между тем салон — это хороший тон и раскрепощенность в одном, как нынче принято выражаться, флаконе. И эту форму общения ничто на самом деле не может заменить: ни обычные, пусть самые хлебосольные, гости, ни дорогой ресторан, ни Дом кино вкупе с Домжуром, ни кафе на свежем воздухе, ни чтения стихов в прокуренном подвале, ни клубы, пусть и самые фешенебельные. Салон — это тонкое обретение давно отцветшей культуры, и отнюдь недаром именно роскошные и образованные женщины традиционно бывали здесь полновластными хозяйками. Нет, не о былом Париже речь — в нем, кстати, тоже давно угасла культура салона, но хоть о пушкинских временах. «Впервые прочитано у такой-то» — привычная строка академического комментария. И столь же привычные слова биографий великих: «Еще робким юношей он впервые переступил порог салона графини Н., где вскоре стал завсегдатаем и любимцем дам». И где теперь те юноши с их горящими взорами? И где теперь те дамы?
Что говорить, потерянного не вернешь. Да ведь и накладно по нынешним временам и ценам кормить толпу дарований рыночной ветчиной. Да хоть бы и баночной. И где взять дарования? Точнее, соискателей толпы, но кто из них станет новым Лермонтовым — решительно не догадаться, столь они одинаковы. И кто теперь умеет завязывать пояс, надевая смокинг? Кто умеет танцевать — нет, не мазурку и па-де-грас, но хоть вальс-бостон.
Кто знает, в каком кармане следует носить носовой платок: нет, не в нагрудном, товарищ, и не алого цвета…
Нет, нам смириться бы. Научиться наконец держать вилку в правой руке. Какой там салон, право слово, не трендите... А все равно хочется.
Добро б вместе с новыми временами пришли бы новые отточенные формы.
~ Ладно, пусть это будет партийное собрание партии «За наше и ваше», а не бал-маскарад в Дворянском собрании. Но, господа, не орите хором, не пейте пиво в задних рядах, не таскайте за волосы дам: кто у вас председатель, и где протокол.
Ладно, вы хотите опять завести Английский клуб. Отчего нет. Но не делайте, бога ради, его постоянными членами сплошь банкиров средней руки и артисток кордебалета Московского театра оперетты. Вы хотите новой красивой жизни — окей, но разберитесь хоть, какой именно: на русский ли лад, на английский ли манер. Гольф так гольф, преферанс так преферанс…
Я выдохся, но все же, все же, милый Леша Гариболь, честь вам и хвала за ваше беззаветное культурное служение. История не забудет вас, и я, сжимая в руке ваш билет, постараюсь вспомнить, как завязывать галстук.
