Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Без фальши

16.09.2008, 15:44

«С 2003 года по 2008 уничтожены 100 исторических зданий в центре города Петербурга. И я хочу вам сказать.... И это тоже Россия...Это наша родина...»
Юрий Шевчук на Петербургском экономическом форуме.

Я не пишу про музыку и музыкантов. Не умею. Мне нравятся песни, которые поет Шевчук. Много лет он поет то, что не стыдно и хочется слушать. И хочется услышать — слова, музыку, интонацию, текст и подтекст. Совсем недавно приятель прислал мне ссылку в youtube на выпивание Шевчука с генералом ФСБ. Вот эта вот, веселая с оттенками, песенка про генерала ФСБ, который под утро «то ставил к стенке, то гадал на партбилете» — ну классно же. «То гадал на партбилете»... Смешно. Кто не выпивал с генералами этой самой спецслужбы, вряд ли представляет, какой документальной точности песня. А вот это: «Ну, что, сынок, поднимем за ВВ, хотя достал он нас, конечно, тоже. Мы все имеем: дачи, стражу, уваженье и лаве, но так хотелось, чтоб страна цвела построже». Концовка «но так хотелось, чтоб страна цвела построже» у меня, как у человека, имеющего некоторое отношение к слову, вызывает просто искреннюю зависть.

Я никогда не писала о Шевчуке. Но тут он как-то отклонился от основной своей дороги и заехал в поганое местечко под названием «политика», про которую я только и делаю, что пишу. И вдруг от этого его пришествия мне лично почему-то стало легче дышать, как будто воздух стал свежее, как будто и впрямь сквозняком каким-то потянуло, ветром с моря. От его слов, а вовсе не от слов нового президента, старого президента, первого вице-премьера или второго. Их слова просчитаны, взвешены и выверены, редко искренни и почти всегда — неправда.

Шевчук вошел в политику со своим привычным, нормальным, естественным, хорошим русским языком. И когда он говорит «великая русская культура», мне не хочется опустить голову от неловкости, которая всегда возникает, когда политик говорит о «великой мощной России». Шевчук — про другое. Не про агрессию и экспансию, не про Россию, которую все должны бояться. Он, как мне кажется, про боль, про утрату, про дешевую подмену. Он, собственно, про любовь. И когда он говорит: «Я обожаю нашу страну, Россию», я верю, не ищу корысти, понимаю, о чем он, мне ловко его слушать.

«Если Россия улыбнется миру, станет легче дышать и жить». «Надо выкинуть войну из башки». Он пришел на «Марш несогласных», потому что ему не оставили выбора. Так многим не оставили выбора, а приходят единицы. Те, кто не могут не придти. Так всегда и было, во все времена. Тех, которые не могут не придти, не могут не сказать, не могут не заметить, не могут не помочь, не могут оставаться глухими, слепыми и равнодушными — их всегда было немного. Их как-то легко запомнить по именам.

У этого мужчины, которого зовут Юрий Шевчук, есть особенность, редчайшая. В нем совершенно нет фальши. У него абсолютный слух, совершенно точное отношение к слову и совершенно индивидуальная интонация. Так — в его музыке, так — в его политических монологах. Он — про какую-то другую Россию, которую мы все знаем, которая есть, которая - бесценное интеллектуальное, художественное, духовное наследство, доставшееся каждому из нас поровну и навсегда. И которая размывается в попсе. Разнообразной. И политической в том числе.

«Без демократии мы никуда не денемся». «Стабильность и стагнация — это рядом. Стабильность — это наша Конституция, остальное должно дышать, спорить, рубиться». «Не врать, говорить честно, открыто». «Патриотизм нельзя воспитывать на антагонизме... Это не патриотизм, это — шовинизм, батенька» (это он телеведущему Максиму Шевченко).

Политики так не говорят. Не умеют. Или умели, но разучились. Так говорят нормальные люди.

А наотмашь по самому дорогому, что у нас теперь дороже Пушкина — про победу Димы Билана на плохом английском языке на Евровидении? И так смешно, правда, стало. А ведь со звериной серьезностью страна в едином порыве... Елки, может, и впрямь страна спятила?

Шевчук не совершил никакого подвига. Он просто назвал так называемые сложные процессы, происходящие в обществе, их простыми собственными именами. Шовинизм — шовинизмом, оскал — оскалом, дружбу — дружбой, глупость —глупостью, бескультурье — бескультурьем, демократию — демократией, однопартийность — однопартийностью, стабильность — стагнацией. Простыми, обычными, привычными нам всем словами. Ну, какими мы друг с другом разговариваем, на кухне в том числе. Но на кухне-то легко, а вот с любой трибуны — уже сложнее. Ему удалось. Несколько раз.

Он прав — дворцы, в которых происходят разнообразные конгрессы и форумы, и убитые современностью Москва и Петербург — это все Россия. Яхта Абрамовича и не построенные для больных детей клиники — это тоже Россия. И то и другое — факт, и то и другое — наша жизнь, и то и другое — Россия. Великая и ужасная.

Но кто-то должен говорить: «Стыдно!», когда стыдно. Кто-то должен осаживать власть и сильных. Кто-то должен над ними смеяться и петь песни про «фортовых» силовиков. Кто-то должен называть вещи своими именами — вслух, публично, чтобы слышно было. Кому-то надо открыть форточку, чтобы мы все не задохнулись. Кто-то должен взять это на себя. И об этом же нельзя попросить человека. Нельзя придти к нему и сказать: «Слушай, тебя уважают, отложи гитару, пойди, скажи, а то же просто невмоготу...» Нельзя назначить учителя, рядом с которым неловко фальшивить. Человек это решает сам. Наверное, когда понимает, что другого выбора у него нет. И когда понимает, что другого выбора нет еще у очень многих, но не все могут выйти и сказать. Ну, что же тут поделаешь, значит, надо самому. Например, вот такому очкастому, талантливому поющему мужику. Точные слова он сказал. Воздух появился. И надежда. Не на политиков. А вот на таких людей, которым эта политика, собственно, на фиг не нужна бы, но только, если не они, то кто...