Первое, что понимают люди, приехавшие в Канн, что знаменитый красный ковер — вовсе не ковер, а нечто вроде бумажки для аппликаций, скотчем приклеенной к лестнице. Это все равно что понять, что знаменитая Красная площадь – не площадь вовсе, а Курский вокзал.
В общем, фестиваль открылся. По красной бумажке (лестница, правда, настоящая) прошли все, кто должен был пройти. Квентин Тарантино, как председатель жюри, шел в первых рядах с Эмманюэль Беар и Тильдой Суинтон. На вопросы журналистов мрачно отвечал, что это у него сбылась давняя мечта. Цвет лестницы, во всяком случае, был ему к лицу. На дневной пресс-конференции у Тарантино спрашивали, как он относится к протестам профсоюзов, грозящим вообще сорвать фестиваль. Он сообщил, что приехал сюда смотреть кино, поэтому отвечать на вопросы о политике не будет.
Сам того не зная, Тарантино воспроизвел ответ официантки в здешней забегаловке, которая на просьбу веселого старичка «принести две куриныe ноги, желательно обе левые», с чувством собственного достоинства заявила: «Я не потерплю разговоров о политике в моем заведении».
У французов и у режиссера «Убить Билла» такое чувство юмора. Кроме того, автор Тарантино сказал, что в нынешней каннской программе у азиатского кино нет никаких преимуществ перед любым другим и судить он будет честно. То есть, повторяю, у «2046» Вонга Кар-Вая и «Невинности» Мамору Ошии нет никаких преимуществ перед «Шреком-2», и судить Тарантино будет честно.
Что касается протестующих, то протестуют они давно. Требуют реформ во французской системе выплаты пособий безработным актерам и говорят, что собираются использовать любой способ, чтобы быть услышанными. Устроителям фестиваля надо поставить небольшой памятник: они поняли, чего эти протестующие актеры хотят на самом деле, и выпустили их на красный, условно говоря, ковер. На спинах intermittents du spectacle, как себя называют эти очаровательные люди, были буквы, которые складывались в слово Negociacion, то есть «переговоры». Так их там, на лестнице, и оставили, чтоб уж напрыгались. Переговорщики трясли сжатыми над головой руками и выглядели как группа поддержки конкурсного фильма про Че Гевару. Одна из протестующих барышень колыхалась и радовалась с непрофсоюзной силой, так что мимо нее никто не мог пройти спокойно, обязательно к ней наклонялись. Возможно, здоровались.
После Тарантино, Беар и Суинтон на этот недоковер поднялась съемочная группа фильма «Плохое воспитание» Педро Альмодовара.
Впервые в истории Канна фестиваль открывается испанским фильмом, и Альмодовар улыбается как ребенок, получивший конфетку.
Режиссеру и актерам устроили овацию, женщины-журналистки терлись около восходящей звезды Гаэля Гарcиa Берналя, пытаясь понять, насколько автобиографичными оказались некоторые детали в фильме. Берналь, слегка напоминающий облагороженного и очень обаятельного Фродо, лишь светло улыбался.
В фильме для разнообразия вообще нет женщин, кроме матери героя. Трансвеститы, конечно, есть, а еще есть священник, воспылавший запретной любовью к ученику католической школы. А ученик любит своего одноклассника. А потом все вырастают, одноклассник становится режиссером, ученик – трансвеститом, а священник влюбляется в его брата... Запутались? Правильно, скучное, красивое и занудное кино, которое вытягивает только обаяние Берналя.
Альмодовар утверждает, что «Плохое воспитание» — фильм о любви и о риске. Ну и о том, что нехорошо растлевать малолетних, «хотя это и так понятно».
Пять лет назад в Канне Альмодовар был назван лучшим режиссером за фильм «Все о моей матери». В этот раз с фильмом «Все о моем святом отце» он вообще отказался от участия в конкурсе. «И мне так гораздо уютнее. У меня голова кружится. Открывать фестиваль — все равно что приз получить. Главный», — говорит он.
На открытии Тарантино сказал, что все это для него — большая честь и что он любит кино. Никто не сомневался.
Пока жюри и гости смотрели Альмодовара, фотографы в смокингах и при бабочках бегали около красной лестницы и предлагали всем желающим у них посниматься – видимо, пытались окупить смокинги. А на пляже на огромном экране показывали классическое кино семидесятых. Герои пели про камасутру. Полиция слушала о древнем искусстве любви, вздыхала, но с красного ковра не уходила.
