Цивилизация
Сегодня с утра за окном поет какая-то сумасшедшая птичка. Может, ворона, я в них не разбираюсь. Поет нежным голосом, что вот наконец-то весна и все такое, что скоро любовь, гнезда, птенцы и осень. И она поет чистую правду: действительно, весна, действительно, все такое, скоро в Москве состоится чемпионат по графомании, поэты будут расписывать обнаженные тела милых дам. Ну, потому что весна, люди тянутся к прекрасному. С другой стороны, они становятся незащищеннее и их может выбить из колеи любая мелочь. Вот женщина умерла на премьере фильма Мэла Гибсона про распятие Христа. Мелочь, вроде бы, — Христа распяли, — а у нее плохо с сердцем стало. Как будто она раньше не знала, что с ним случилось.
Вот и с любовью ровно то же самое: как будто вы раньше не знали, как это бывает. Если знали, но все равно хочется, чтобы как впервые, надо идти на спектакль Евгения Гришковца «Планета».
Все прогрессивное человечество его посмотрело еще два года назад, но и Христа прогрессивное человечество распяло уже две тыщи лет как.
Я «Планету» раньше не видела. Да что там, я и «Как я съел собаку» слышала только на диске. И про Гришковца понимала две вещи: во-первых, он невероятно обаятелен, а во-вторых, он маниакально проговаривает все то, что нормальные люди даже и про себя не говорят. Его главный прием – сказать любую фразу, а потом, как в первом классе, спросить у самого себя: а это что значит? «Вот бывает, что у тебя плохое настроение, а плохое настроение – это что такое? Это когда...» — и поехало, и слова наматываются на спидометр, и киваешь, улыбаешься, да, действительно, что-то я никогда не спрашивала себя, что же это такое – плохое настроение.
В «Планете» Гришковец спрашивает у себя про любовь. У себя и у своей партнерши, Анны Дубровской. Пересказывать спектакль нет смысла, это можно делать только голосом Гришковца, в пересказе это получается набор довольно банальных истин, — ну, например, что, когда влюблен, перестаешь есть и спать.
Публика, между прочим, на этом месте смущенно смеется, и в глазах у всех плещется радость узнавания.
Книжка Гришковца, вышедшая в прошлом году, не дает никакого представления о его спектаклях. Диск – дает. Вывод: его обаяние – в том, что он говорит слова вслух. Те же самые слова на бумаге – это что такое? Это обычные, не вполне связные слова, поток сознания. К потоку сознания читатель давно привык, многоточия его раздражают, фраза «а вот помню еще» заставляет закрыть книжку. А на спектакле перед Гришковцом – полный зал людей, которых он делает своими психоаналитиками, заставляя их выслушать все его детские воспоминания и провести его через весь стыд человеческого существования.
Психоаналитик и сам проходит анализ вместе с пациентом, — Гришковец дает зрителям возможность вспомнить весь их стыд, умиление, надежды и обломы. Еще раз все это пережить. Терапевтическая сессия под названием «Планета» посвящена любви и ее отсутствию. На сцене – условная комната за условным окном, в комнате – женщина, которая почти ничего не говорит, а просто читает, ест яблоко, смотрит в окно. По эту сторону окна – Гришковец и 200 зрителей. Зрители смотрят. Гришковец машет перед окном веточками, мотивируя это тем, что иначе женщина увидит, как к ней в окно смотрят 200 зрителей, испугается и уйдет, и спектакля не будет.
И тут становится понятно, что на самом деле Евгений Гришковец – вовсе не «маленький человек», «интеллигентный очкарик» и как там еще его называют. Он просто небольшой божок, демиург, который по мере сил и возможностей создает этот мир, помахивая веточками перед окнами своих зрителей.
Говорит «Таиланд» — и где-то возникает Таиланд.
Говорит «костер» — и вот он, костер. Говорит «собака» — и где-то кто-то начинает есть собаку. Говорит «любовь» — и девочка, сидящая передо мной, опускает голову на плечо своего соседа. Еще раз говорит «любовь» — и девочка блаженно улыбается и закрывает глаза. Без Гришковца она бы и не узнала, что так бывает.
