«Главное — подавить человека»
«В то время законов не существовало. Ученики нападали на собственных учителей. Один ученик забил до смерти двух пожилых людей голыми руками. До сих пор никто об этом не говорит. Мы все знаем, что он это сделал, но такова реальность», — так в наше время очевидцы вспоминают одну из самых страшных национальных трагедий Китая.
Террор, погромы, казни, варварское уничтожение памятников — все это принесла стране «культурная революция». Сегодня в Китае ее называют «десятилетием смуты» и осуждают в школьных учебниках, но когда-то именно школьники и студенты стали палачами нового порядка, действовавшими из благих побуждений, во имя революции.
«Если детям разрешить издеваться, грабить и убивать, то они сами прекрасно установят атмосферу террора и верно выберут тех взрослых, которых надо уничтожить», – объяснял механизм случившегося российский историк Григорий Ревзин.
Началом культурной революции считается 1966 год. Местная коммунистическая партия победила в Гражданской войне и почти 20 лет находилась у власти. Казалось бы, китайским «красным» больше нечего бояться, революция уже произошла. Однако как минимум одного человека сложившийся порядок не устраивал — лидера партии, «Великого кормчего» Мао Цзэдуна.
Он стремился управлять единолично, а для этого нужно было устранить конкурентов и даже ростки возможной оппозиции. Вдобавок, Китай переживал тяжелый экономический кризис, вызванный неудачными реформами самого Мао Цзэдуна. Чтобы сохранить власть, тот переложил ответственность на внутренних врагов. Публично политик заявлял, что китайское общество еще недостаточно приняло новые идеи. Поэтому нужно с корнем вырвать «буржуазные» элементы, иначе скоро «весь Китай изменит свой цвет» обратно.
«Возможны два варианта: в нашей стране может появиться ревизионизм, а может и не появиться. Нынешних людей можно подкупить тремя цзинями свинины и несколькими пачками сигарет. Только развернув социалистическое воспитание, можно предотвратить ревизионизм», – говорил председатель в 1963 году.
«Социалистическое воспитание» по-китайски — это жестокое подавление любого инакомыслия. Репрессии начались с деревень, где жертв публично унижали и убивали.
«Имели место случаи связывания, подвешивания, принуждения к стоянию на коленях и избиения людей… В некоторых местах произошли самоубийства… В провинции Хубэй на первом этапе эксперимента погибло более 2 тыс. человек… В провинции Гуандун в ходе эксперимента произошло 602 случая самоубийств, погибло 503 человека», — перечисляют итоги «социалистического воспитания» китайские историки.
В городе не лучше. Зимой 1966 года в Пекин приехал советский китаевед Алексей Желоховцев. Он оставил уникальные «Записки очевидца» о происходящем накануне культурной революции. Всюду царили взаимная слежка, доносы и недоверие. Даже стены комнат студенческих общежитий были сделаны так, чтобы соседи могли подслушивать друг друга.
«Тут негде уединиться. Всегда с тобой кто-то находится рядом, всегда надо быть подчеркнуто вежливым, уметь себя сдерживать, улыбаться. Только во сне человек остается наедине с собой», — описывал реалии китайской жизни Желоховцев.
Личность Мао Цзэдуна возвели в культ, его именовали не иначе, как «великий». Людей заставляли бездумно заучивать его цитаты.
«Ежедневно мы просыпались и произносили фразу: «Великий председатель Мао Цзэдун, поучая, говорил». С этой фразы начинали любое собрание на работе, она могла прозвучать даже на свидании. Если вы приходили в магазин, вы должны были начать с этой формулы, иначе вам бы просто не продали то, за чем вы пришли», – указывает современник культурной революции, профессор Ли Чжэнжун.
За неосторожную критику Мао Цзэдуна отчисляли, увольняли и ссылали на «трудовое перевоспитание» — за копейки выполнять тяжелую физическую работу. Регулярно проходили политические собрания, где участники должны были доказывать свою идейную «чистоту».
«Вы знаете, что такое китайское воспитание?... Главное — подавить человека, превратить в покорного, бессловесного. У нас не народ поднимают до интеллигенции — о нет! — у нас давят ту интеллигенцию, которая была», — жаловался Желоховцу в Пекине один из студентов.
Одновременно партия требовала отказаться от богатой истории Китая — все, что было до революции, признавалось «дурным» и недостойным изучения. В прессе безостановочно шли «проработки» — публичное порицание неугодных произведений и их авторов. Единственным искусством, доступным народу, оставалось кино. Иностранные картины были запрещены, в кинотеатрах крутили исторические военные фильмы, где смаковались убийства, а война была показана веселой игрой. Любой фильм также был напичкан цитатами Мао Цзэдуна.
«Враги — японские солдаты — падают, как оловянные солдатики. Чем только их не убивают — и кольями, и дубинами, и копьями, и камнями… Все это крупным планом. А вот детишки добивают раненых врагов: стоит контуженному японцу поднять голову, как к нему устремляется юный герой и — бац по башке!.. В зале много молодежи, и у нее фильм вызывает ликование и восторг», — пересказывал Желоховцев показ популярного китайского фильма.
Это была лишь подготовка — и вот пришло время главного действия. В мае 1966-го ЦК заявил, что в партию, правительство, армию и культуру, несмотря на все усилия, «пролезли представители буржуазии». Они готовы при первой возможности захватить власть, поэтому их нужно «окончательно разоблачить».
«Убил так убил, не наше дело»
Сердцем культурной революции стали Пекин и местные студенты. Последние жили крайне бедно, молодежь ходила в обносках и недоедала.
«Все они очень молоды. Латаная, заношенная одежда… Многие босы, на других — видавшие виды кеды… Я почему-то обратил внимание на их невероятно худые руки… Я знал, как питаются китайские студенты — чашка риса, пампушка, чай», — описывал сторонников культурной революции советский ученый.
Добраться до «буржуазных врагов» в правительстве студенты не могли, зато под рукой были другие жертвы: профессура и руководство университетов. Они считались частью старой, «черной» культуры, ведь изучали и преподавали то, что существовало до идей Мао Цзэдуна. К тому же, жили лучше учащихся. При Желоховце в Пекинском университете провели «революционное исследование» профессорской столовой, которое вскрыло, что там съедают «несколько сотен, тысячи кур и уток, сотни литров масла, десятки тысяч яиц».
«Истощенные, бледные лица студентов искажались гневом. Переспрашивая друг друга, они лихорадочно записывали эти кричащие цифры. Толпа гудела от возмущения», — наблюдал китаевед.
Первыми выступили студенты того же Пекинского университета — они вывесили «дацзыбао», самодельную стенгазету, где обвинили своего ректора и партком в «черной буржуазной линии». Инициативу торжественно одобрили по радио, и подобные «дацзыбао» покрыли стены других вузов.
Вместо занятий начались митинги, стенгазеты и речовки сменились насилием. Бунтари захватывали собственные университеты, учителей и других сотрудников подвергали публичным судам. Их били, оплевывали, вешали им на шею таблички с оскорблениями, часами держали на сцене перед разгневанной толпой, водили на веревках по улице. Имущество осужденных отбирали, людей выселяли из квартир.
«Это классовая борьба, и они — наши классовые враги. Разве у классового врага может быть человеческое достоинство? Смешные слова! Мы не считаем их людьми», — объясняли молодые последователи культурной революции.
Придраться могли к чему угодно, например, к тому, что ученый слишком много времени посвящает науке вместо изучения сочинений председателя Мао. Кара грозила и родственникам осужденных. Спираль ненависти раскручивалась, молодежь никто не останавливал.
«Я в то время был в младших классах и выступал против директора моей школы. Феномен бунтарства быстро распространился по всей стране», — вспоминает Ли Чжэнжун.
Полиция и армия самоустранились. Министр общественной безопасности КНР Се Фучжи летом 1966 года публично поручил не препятствовать волнениям.
«Ошибается тот, кто арестовывает человека за то, что тот избил другого... Я думаю так: убил так убил, не наше дело... Мне не нравится, когда люди убивают, но если народные массы так ненавидят кого-то, что их гнев нельзя сдержать, мы не будем им мешать», — рассуждал министр.
Занятия во всех школах и вузах Китая отменили 26 июля 1966 года. Ничто не должно было отвлекать молодежь от культурной революции. Последние провозгласили, что жизнь важна только для изучений идей Мао, а революция не ведет к лучшему уровню жизни, а ценна сама по себе.
«Революция совершается во имя революции!», — слышит Желоховец в Пекинском университете.
Свою дацзыбао с призывом громить буржуазию лично вывесил 5 августа 1966 года сам Мао Цзэдун. В этот же день дацзыбао разместила и 17-летняя ученица экспериментальной средней школы при Пекинском университете Сун Биньбинь. В ее школе жертвами стали несколько человек, включая замдиректора, которую ученики забили до смерти. Позже Сун встретилась на митинге в Пекине с самим председателем Мао и надела ему на руку красную повязку с надписью «хунвейбин» (кратко от «красногвардеец»). С этого момента слово закрепилось в истории.
«У хунвейбинов был очень специфический статус. Стать хунвейбинами хотели все, но для этого нужно было соответствовать определенным идеологическим требованиям. Например, к моей семье были претензии из-за того, что наши родственники раньше владели небольшим магазином — мы не могли считаться «чистым» пролетариатом», — отмечает Ли Чжэнжун.
«Вся страна сошла с ума»
Победив в Пекине, хунвейбины «реквизировали» транспорт и стали разъезжать по стране с проверками, пытаясь везде навести те же порядки. Их число все росло, однако в провинции бунтарям давали отпор. Рабочие формировали отряды самообороны, тут и там вспыхивали столкновения. Сами хунвейбины дрались между собой, обвиняя друг друга в недостаточной революционности. Страна погружалась в хаос.
«Во дворе играли дети. Они окружили худющего котенка. Мальчик схватил животное за хвост и с криком — «Долой черных бандитов! Смерть! Смерть!» — трахнул его головой об угол дома. Все дети были еще маленькие — дошкольники… Крохотная девочка принялась хлестать кошку прутиком. «Да здравствует председатель Мао!», — время от времени дружно провозглашали дети. «Во что вы играете?» — спросил я, присев на корточки. «Мы судим кошку», — отвечала девочка», — пишет Желоховцев.
Под прикрытием борьбы с буржуазией сам Мао Цдзэдун устранял ключевых политических оппонентов. Хувейбины, быстро набрав власть, также быстро оказались не нужны. Их стало слишком много, подростки выходили из-под контроля.
«Когда они стали захватывать министерства, мэрии и предприятия, начали сражаться друг с другом за власть… Мао послал против них армию (возможно, в получении права на использование армии против своего народа и была его конечная цель — солдаты расправлялись с молодежью и студентами в атмосфере общественного одобрения, чего обычно достичь довольно трудно)», — резюмирует историк Ревзин.
Осенью 1967 года Мао Цзэдун назвал студенческие отряды политически незрелыми и распустил. Тех, кто пытался сопротивляться, силой разоружали и задерживали. Теперь уже самих хувейбинов отправляли на «перевоспитание» в отдаленные деревни. Многие останутся там на десятилетия, так и не получив высшего образования, без каких-то перспектив. Точное число жертв хувейбинов неизвестно. По официальным данным, только за август и сентябрь 1966 года по всей стране от рук подростков погибли около 1,8 тыс. человек.
После смерти Мао в 1976 году новое руководство партии официально осудило культурную революцию. В то же время главную вину возложили на других, а самого председателя критиковали мягко. Его вдову, которая была одним из лидеров культурной революции, показательно приговорили к пожизненному сроку.
«Сейчас рассказывать обо всем этом очень странно, это кажется злой шуткой. Уже в конце семидесятых мы говорили, что в Китае во время культурной революции все население страны сошло с ума. Я пришел именно к такому выводу — все сошли с ума», — признается Ли Чжэнжун.
Сами хунвейбины спустя годы начали публично извиняться за содеянное. В числе прочих раскаялась и повязавшая красную повязку Мао Сун Биньбинь, попросив прощения за то, что не защитила руководство своей школы.
«Без культурной революции я бы не стал тем, кто я есть сегодня. Те, кто не пережил культурную революцию, не могут понять, насколько легко все остальное… Страдания во время культурной революции были самыми ужасными. Тебе постоянно говорили: «Ты контрреволюционер, поэтому у тебя нет права голоса. У тебя нет свободы. У тебя нет будущего»… Я переехал во Францию, и тут меня могут критиковать. Но для меня это не имеет значения. Потому что это не влияет на мою свободу», — подчеркивает композитор Чэнь Циган.
