Работа художника Арсения Жиляева «Мечтатель» была удалена с выставки «Документы и монументы» — постоянной экспозиции отдела новейших течений Третьяковской галереи. Скульптура, сделанная на основе манекена, чрезвычайно правдоподобно изображает лежащего на полу молодого человека. Официальной причиной удаления работы с выставки стали жалобы посетителей, на которых «Мечтатель» производил сильное эмоциональное воздействие. Арсений Жиляев рассказал «Газете.Ru» о своей работе, ее месте в экспозиции, отношений крупных арт-институций к труду художника и растущем интересе к левому искусству.
— Арсений, по какой причине и с какими формулировками работа была снята с экспозиции? Что она представляет собой и частью какого кураторского замысла является?
<2>— Вчера скульптура «Мечтатель», изображающая спящего рабочего, была убрана из экспозиции по приказу директора Третьяковской галереи Ирины Лебедевой. Официальная причина — многочисленные жалобы посетителей на то, что скульптура их «пугает». Якобы на днях кому-то стало в очередной раз плохо при виде ее, что стало причиной принятия такого решения.
Скульптура являлась частью постоянной экспозиции отдела новейших течений, которая располагается в ГТГ на Крымском Валу. Выставка носит название «Документы и монументы» и курировалась Кириллом Светляковым (руководителем объекта новейших течений Третьяковки. — «Газета.Ru») и Кириллом Алексеевым.
По просьбе «Газеты.Ru» директор Государственной Третьяковской галереи Ирина Лебедева прокомментировала ситуацию с удалением скульптуры «Мечтатель» из постоянной экспозиции отдела новейших течений.
«Мы не должны делать в Третьяковской галерее то, что можно делать на других площадках, куда приходит целевая аудитория, связанная с современным искусством. У нас совершенно другие задачи. Наша задача состоит в том, чтобы музеефицировать современное искусство и показывать его в классическом музейном формате. И я всегда ставлю задачу представить современное искусство в более традиционном, более классическом виде, чтобы всем стало понятно, что оно стало частью истории искусства.
Это мое решение. Я с самого начала говорила Светлякову (Кирилл Светляков, завотдела новейших течений ГТГ. – «Газета.Ru»), что размещение этого экспоната неправильно, так не должно быть в Третьяковской галерее. А непосредственным поводом стало открытие спецпроекта Бориса Орлова «Фантомные боли» (работает с 1 марта. — «Газета.Ru») — этот экспонат перекрывает проход в зал спецпроектов. Полгода у нас этот зал стоял пустой, и проблема с «Мечтателем» была неактуальной. А сейчас стала — по нашим музейным соображениям.
Это не формат нашего музея. И некие вольности, которые иногда у нас возникают, каждый раз приводят к тому, что мы понимаем: их не должно быть. Публика (в случае с «Мечтателем». — «Газета.Ru») реагирует по-разному: кто-то не понимает, что это такое, кто-то решил, что человеку стало плохо. Да и с точки зрения музейного пространства экспонат на полу — это неправильно. Понятно, что в этом и состоит игра, но для нас такое экспонирование представляется неправильным.
Это наше внутреннее решение и никакого отношения ни к какой цензуре не имеет. В нашей постоянной экспозиции мы постоянно что-то меняем — перемещаем, перевешиваем. И для меня это обычная рабочая ситуация».
3 апреля 2013 года моя скульптура «Мечтатель», была удалена из постоянной экпозиции Государственной Третьяковской Галереи по приказу генерального директора музея Ирины Лебедевой. Формальным поводом для такого решения стало письмо одной из посетительниц музея, якобы упавшей в обморок при виде «Мечтателя». Бутафорская скульптура спящего труженика цеха по переработке образов действительно в силу своей натуралистичности порой вызывала неожиданные реакции легкого испуга. Не исключено, что на особенно чувствительных людей «Мечтатель» мог оказывать и более мощное воздействие. Даже страшно подумать о том, какие чувства могут вызвать у верующих христиан изображения распятия или иконы мучеников. Но как мне кажется, этот факт не может являться достаточным для столь бесцеремонного вмешательства в созданную, что важно, без непосредственного участия Лебедевой постоянную экспозицию искусства второй половины ХХ века под названием «Монументы и документы», под кураторством Кирилла Светлякова. Этически художественное высказывание в форме групповой выставки или индивидуального проекта художника обладает – по крайней мере – формально манифестированной независимостью от желаний людей, не имеющих к нему непосредственного отношения – будь то спонсоры, функционеры разных мастей или даже зрители. В спорных ситуациях, когда содержание или форма художественного высказывания могут быть потенциально слишком агрессивными для неподготовленной аудитории, в экспозицию вносится предупреждающее об этом сообщение. Таким образом, для художника обеспечивается свобода творческого самовыражения, которое часто находится в диссонансе с общественными настроениями своего времени и поэтому потенциально может подвергаться притеснению. Безусловная ценность свободы творчества очевидна. Но столь же очевидны никогда не сходящие на нет попытки ее ограничить.
О факте удаления моей работы из экспозиции я узнал случайно. Никакого официального уведомления от ГТГ не поступило. К сожалению, схема монологичных и непрозрачных отношений между функционером и художественным производителем, существующая в музее, во многом повторяет отношения власти и населения в российском обществе. Население – как художников и кураторов – не принимают за тех, с кем можно и нужно считаться. Скорее, народ выступает помехой, которую надо свести к необходимому для сырьевой экономики минимуму. В случае с культурной сферой – проще. Всегда есть запас «духовности» и проверенной временем классики, произведенной давно умершими людьми, которые вряд ли потребуют уважения или трудового контракта. Все попытки изменить сложившуюся ситуацию воспринимаются как «самопиар». «Раскрыл коррупционный скандал? Да, ты просто попиариться решил на чужих достижениях. Мечтаешь об изменениях в обществе? Ты иностранный агент и делаешь все ради денег». Чудовищный цинизм, пронизывающий российское общество, позволяет наклеивать ярлыки «ненормальности» на все, что не вписывается в систему отношений, выстроенную на лжи и подчинении. И, к несчастью, сфера культуры не является исключением.
Скульптура «Мечтатель» - это бутафорская реплика скульптур, используемых в исторических музеях. Обычно их скромная вспомогательная роль сводится лишь к тому, чтобы быть проводниками исторического нарратива. В случае с «Мечтателем» этим нарративом является воображаемая история из будущего Музея революции. А именно – случай, произошедший с тружеником цеха по переработки образов Иваном Щеголевым. По легенде, которую зрители могут прочитать в сопроводительном тексте, осознание необходимости революционной борьбы пришло к Щеголеву – одному из будущих лидеров восстания творческих работников – в момент обморока после пятнадцатичасовой рабочей смены, который и запечатлен в музее.
Ширина скульптуры – примерно 70см, длина – 185см. Ширина зала, в котором «лежит» Щеголев, примерно 10м. Однако именно неудобство расположения скульптуры стало одним из решающих факторов при принятии решения о ее демонтаже. Вот как комментирует ситуацию Ирина Лебедева: «Нахождение такого неудобного и громоздкого объекта, как «Мечтатель» в зале недопустимо с точки зрения правил музейного экспонирования, и я это говорила с самого начала. Он лежит на проходе и всем мешает. Я дала слабину, согласившись выставить эту работу, и для меня это тоже хороший урок». И еще – более откровенно: «Это не формат нашего музея. И некие вольности, которые иногда у нас возникают, каждый раз приводят к тому, что мы понимаем: их не должно быть. Публика реагирует по-разному: кто-то не понимает, что это такое, кто-то решил, что человеку стало плохо. Да и с точки зрения музейного пространства экспонат на полу — это неправильно. Это наше внутреннее решение и никакого отношения ни к какой цензуре не имеет. В нашей постоянной экспозиции мы постоянно что-то меняем — перемещаем, перевешиваем. И для меня это обычная рабочая ситуация». Оказывается, есть музейные правила, запрещающие экспонирование объектов на полу, и выясняется это спустя год после открытия выставки. Оказывается, постоянная музейнная экспозиция на то и постоянная, чтобы в ней «постоянно что-то менять и перевешивать». Оказывается, это не цензура, а просто непопадание в формат экспозиции современного искусства. Наконец, оказывается, одного желания директора вполне достаточно для того, чтобы разрушить сложную концептуальную и формальную композицию выставки, над которой работал целый отдел под руководством Кирилла Светлякова. И все это мы узнаем из уст вроде бы профессионала культуры высшего уровня, директора одного из главных музеев страны в начале ХХI века.
Я понимаю, что каждая инновация сталкивается в России с чудовищным сопротивлением на разных уровнях. И особенно это актуально для музеев, деятельность которых связана с известной долей консерватизма, необходимого для работы с прошлым и сохранением настоящего. Однако это не может быть поводом для смирения перед дремучей средневековой системой властных отношений между функционерами и творческими деятелями. Это не может быть поводом для оправдания чувства стыда, который нам часто приходится испытывать за отечественную систему искусства. Российским музеям необходимо научиться жить в современном мире, что предполагает – как минимум – уважение к актуальной культуре и отказ от зашоренности. Конечно, без комплексных общественных трансформаций вряд ли можно рассчитывать на серьезные изменения в сфере искусства. Но я верю, что многое зависит от нашей готовности действовать здесь и сейчас. Поэтому призываю коллег по цеху выступать за профессионализм, взаимное уважение, максимальную прозрачность отношений в сфере культурного производства и, конечно, против любого вида цензуры. Иначе нашим будущим станет варварское прошлое.
— Что для вас в этом решении наиболее неприемлемо — факт того, что работа была изъята по просьбам посетителей или что музей решил вмешаться в кураторский замысел? — Мне вся история кажется довольно абсурдной. Представьте себе, как это выглядит со стороны: «Третьяковская галерея избавляется от «пугающей скульптуры» или «Творческого работника вынесли из Третьяковской галереи вперед ногами», «Призрак пролетария будущего вселяет ужас в посетителей». При этом в роли пугающей скульптуры выступает музейная бутафория. Сама ситуация, когда директор институции в одностороннем порядке своим волевым решением вторгается в чужую кураторскую экспозицию, кажется мне неуважительной по отношению как к труду его подчиненных, так и к художникам и зрителям.
— Вы реализуете проект «Педагогическая поэма» в музее восстания на Пресне. Скажите, насколько там подход музейщиков к объектам вашим и ваших коллег кажется вам достойным и уважительным? — Это отдельная история. Но я могу сказать, что в силу целого комплекса причин каждая, даже, казалось бы, незначительная инновация вызывает в нашем музейном хозяйстве мощнейшее сопротивление на разных уровнях. Не обошлось без этого и на Пресне. Но многое зависит от терпеливой работы и готовности к изменению ситуации шаг за шагом. Мой коллега, художник и историк Илья Будрайтскис, сейчас работает в тесном сотрудничестве с руководством музея «Пресня» над реализацией большой программы его реактуализации. Им уже удалось провести несколько заметных проектов: например, книжную ярмарку «Музей читателя», организацию киноклуба и приезд мировых интеллектуальных звезд – таких, как итальянский мыслитель Джанни Ваттимо или Джоди Дин, американская исследовательница социального движения. И за несколько дней работы интеллектуального марафона музей посетило рекордное за последние лет десять число зрителей! Это внушает оптимизм. Музеи истории и традиционные музеи имеют гигантский потенциал к развитию.
— Видите ли вы какую-то политическую подоплеку в инциденте в Третьяковке? — Мне сложно утверждать это, на данный момент мало информации. К счастью, ранее мне не доводилось сталкиваться с прецедентами осознанной политической цензуры на территории искусства. В основании contеmporary art — освободительный демократический импульс, восходящий к историческому авангарду. Без радикальной обновленческой критики, осуществляемой художником, общество не могло бы развиваться, а искусство — жить. Другой вопрос, что у искусства есть свои границы и, увы, оно представляет на сегодняшний день гетто нереализованных утопических проектов, которые могут существовать, только не претендуя на реальное воплощение в жизнь. Но так было не всегда и, надеюсь, будет не всегда. Ситуация в России меняется постоянно. И похоже, цензура становится все более и более реальной перспективой. Но все более и более активно люди включаются в борьбу за свободу творческой и политической самореализации. Кто победит? К счастью, пока вопрос открытый.
— Как по-вашему, насколько сейчас можно говорить о подъеме интереса к левому искусству в российском культурном сообществе? — Да, безусловно. Могу назвать молодых художников из группировки «ЗИП». Есть большая генерация творческих деятелей вокруг группы «Что делать?» — это философы, поэты, музыканты и, безусловно, художники, часть из которых уже получила серьезное признание (так, ретроспектива секции «ЧД» проекта «Фабрика найденных одежд» недавно прошла в Московском музее современного искусства). К левацким художникам отношу себя и я.
Работы левацкого искусства становится все заметнее, и игнорировать этот факт становится все труднее. Мне кажется, у общества созрел запрос на реальные, проартикулированные альтернативы как в искусстве, так и в политике. После шоковой терапии акционизма стало очевидно, что для возникновения будущего вышедшему из комы российскому обществу надо заново учиться говорить. Именно про это был лагерь «ОккупайАбай», в котором активно участвовали левоориентированные творческие производители. Это очень долгая, кропотливая работа — учиться вместе критически смотреть на происходящее, вместе выстраивать альтернативы, вместе производить будущее здесь и сейчас.
