Бродя по экспозиции в Инженерном корпусе, легко вообразить, будто и не было в России начала прошлого века ни войн, ни революций, ни прочих катаклизмов. Таким уж, видно, уродился Алексей Ильич Кравченко – страсть как не любил изображать триумфы и трагедии, предпочитая изящную красоту классических мотивов. У кого-то на холстах комиссары в пыльных шлемах провожают в последний путь погибшего товарища, у другого колхозники приветствуют появление нового трактора, третий нарисовал беспощадную карикатуру на империалистов – короче, все художники при деле, на службе у трудового народа.
И только товарищ Кравченко знай себе эстетствует, не обращая внимания на важность исторического момента.
Можете не сомневаться: за весь тот «буржуазный формализм», что представлен на нынешней ретроспективе, автору при жизни полагался бы как минимум запрет на профессию, а как максимум – даже и думать не хочется. Между тем карьера Алексея Кравченко в сталинские годы (художник умер в 1940-м, всего-то в возрасте немного за пятьдесят) выглядела вполне благополучной. И за границу выпускали, и на выставкомы приглашали, и заказы давали один за другим. Отчего такое благорасположение власти при демонстративной безыдейности репертуара?
Дело состояло в творческой тактике.
Кравченко очень рано, еще в самом начале 1920-х, сообразил, что на живописном поприще с коммунистами будет трудно договариваться – уж больно они задвинуты на классовой борьбе. И художник принял прозорливое, как оказалось, решение: переключиться на книжную графику. Не станут же с тебя требовать отражения роли победившего пролетариата, когда речь заходит об иллюстрациях к Гете или Бальзаку... Так и сделался Кравченко знаменитым гравером, которого привечали на международном уровне и не трогали на внутригосударственном. А живопись он оставил для себя, работал, что называется, «в стол» и на выставки со своими холстами не совался, совершенно справедливо опасаясь разноса.
Это краткая история вопроса; а теперь несколько слов о том, почему работы художника интересны сегодня.
Казалось бы, что нам до Гекубы, до видов на фонтаны виллы Боргезе и нью-йоркские небоскребы, до рафинированных дамочек в стиле ню и фантазийных индийских пагод? Однако важно понимать, что Алексей Кравченко через многие перипетии нес романтическую традицию – не тот «революционный романтизм», который снова потом процвел в оттепельные годы, а способность удивляться и сопереживать природе, архитектуре, человеческой пластике. Приверженность его к классическим сюжетам вовсе не означала косности мышления, он привносил в них много нового и необычного. Та самая живопись «для себя», создаваемая в советские годы, была ведь своего рода экспериментом.
Не революционным, а эволюционным.
Художник пробовал на ощупь, куда могло бы развиваться искусство, когда бы не диктат сначала авангарда, а впоследствии – идеологических схем. Да, авангардистом он не был категорически, и соцреалистом тоже. Хотел в наступившую смутную эпоху оставаться просто служителем муз, если слово «просто» здесь уместно.
Иначе говоря, не ищите у Кравченко характерных примет времени – их практически не видно. Даже «Днепрострой» у него выглядит не стройкой социализма, а стихийным явлением, ниспосланным богами. Лучше присмотритесь к тому, как написаны кроны деревьев в парке усадьбы Архангельское, как устроена композиция «Голубых купальщиц» (между прочим, тут явная полемика с Сезанном), как тонко срежиссированы виды Венеции и набережной Сены. И тогда станет понятно, что перед вами абсолютно европейский художник, нисколько не выпадающий из тогдашней современности, несмотря на границы между политическими системами и соцреалистическую вакханалию внутри СССР.
Алексей Ильич ощущал себя творцом международного класса и предпринял все возможное, чтобы таковым оставаться.
Обвинять его задним числом в восседании на «башне из слоновой кости», в проповеди «искусства для искусства» довольно глупо – в тех условиях подобная позиция была не меньше чем подвигом. Другое дело, что оценить этот подвиг сегодня сумеет не всякий: слишком многое вместил короткий ХХ век, чтобы разбираться в оттенках. Но попробовать стоит.
