Цивилизация
На пресс-показ «Хроник Смутного времени» нужно было пробираться через увеселительное заведение с баром, где в разгар рабочего дня компания русских девушек зажигала с какими-то экспатами. Однако при входе в зрительный зал величие исторического момента, случившегося четыре столетия назад, восстанавливал бородатый господин, который вполне бы мог сыграть в «Хрониках» всех юродивых земли русской, размножь его Хотиненко на компьютере в целях экономии государева бюджета (за фильмом, как обсудили все, кого до сих пор впечатляет цифра двенадцать миллионов американских долларов, стоит государственный заказ, генподрядчиком же выступила михалковская студия «ТриТэ»). Бородач, разогретый телевизионными софитами, зычным голосом вещал об иконе Казанской Божьей Матери, тлетворном влиянии Запада и грядущем «празднике национальной идентичности», потрясая перед камерами не иконой, а увесистым фолиантом под названием «1612» (собственного, похоже, сочинения). С таким испытывать идентичность было решительно опасно.
В зал его, впрочем, тоже не пустили.
Между тем в зале режиссер Хотиненко тоже потрясал историческими фактами, размножая по экрану копи-пастом то церковные купола, то русские пейзажи а-ля художник Нестеров, то голых девок, то поляков-интервентов, вздумавших прибрать наше добро к рукам, пользуясь отсутствием вертикали власти. Главный герой фильма холоп Андрей (Кислов) в детстве имел неосторожность подсмотреть за юной царевной Ксенией, резвившейся голой вместе с подругами во время принятия водных процедур. За что был бит батогами. Спустя сколько-то лет батрак Андрей тянул за лямку баржу, на которой польский экспат с претензиями на русский престол (Жебровский) вез девушку-царевну в Москву, где бояре, зарезавшие семейство Годуновых, никак не могли избрать нового царя. Переодевшись в костюм убитого испанского наемника (Ланга), Андрейка умыкает царевну у гетмана и запирается с ней в придуманном городе Наволок, чьих обывателей безуспешно пытается присоединить к народному ополчению князь Пожарский (Пореченков).
Первые минут двадцать, отпущенные на внушительную историческую экспозицию, объясняющую, почему так неудачно все складывалось на Руси в начале семнадцатого века, над хотиненковским творением действительно нависали уши госзаказа, грозя развиться во что-то совершенно непотребное в финальной сцене воцарения Романовых.
Но вот, когда в кадр вошел ряженый в стрельца актер московского театра и залепил юродивому смачную затрещину совершенно в духе гайдаевского «Иван Васильевич меняет профессию», приунывшая было публика вздохнула с облегчением.
Тут следует не терзать себя иллюзиями и сразу определиться с исторической подоплекой, якобы легшей в основу фильма, называющего себя «Хрониками». Таковая, строго говоря, отсутствует. В картине фигурирует несколько персон, выписанных из учебника истории, которых можно пересчитать по пальцам: дочь Бориса Годунова Ксения, эпизодический князь Пореченков-Пожарский, который с «9 роты» хоть и отрастил бороду, но на несговорчивого ополченца глядит все в том же стиле прапорщика «упал-отжался». Наконец, совсем эпизодический Лжедмитрий, судя по описаниям очевидцев — урод, а у Хотиненко — бледный импозантный мужчина с щегольскими усиками, не равнодушный к шоу-бизнесу (фильм начинается с единственной исторически достоверной сцены празднования масленицы в занятой самозванцем Москве). И... пожалуй, все. Первая же поверка сюжета фактами заставит также отшвырнуть русскую историю куда подальше. Та же Ксения, которую постригли в монахини в 1606 году, вряд ли походила на несчастную светскую даму в объятиях польского гетмана в 1612-м. А такой «исторический факт», как штурм поляками выдуманного Наволока, куда царевну умыкнул от амбициозного поляка ее холоп, попади он действительно в историческую хронику, превратил бы их в кабачковую икру.
Впрочем, проблема «1612» не в том, что Хотиненко плохо следует летописцам: китайцы им тоже плохо следуют, однако снимают вполне успешное историческое фэнтези. А в том, что авторы безнадежно забуксовали в опасном промежутке между громадьем истории и той мыльной оперой, по которой они хотели это громадье эффектно объехать без ущерба для здоровья и желательно на приличной скорости. Важных фактов из истории Смуты в фильме нет. Те неважные, что есть, сомнительны. Те, что важны для сюжета, фальсифицированы. А на той мыльной опере, что получилась в результате, с равным успехом можно кататься по холмам Грузии, в Шлезвиг-Голштинии, в Мавритании или, скажем, в Гишпании. Логично, что Кислов меняет рубище на западные шмотки, машет саблей и выдает ближе к финалу такого кабальеро, что одним померещился Орландо Блум, другим — Джонни Депп, а московским боярам — даже новый царь, которого тут же с горяча чуть и не избрали, сочинив родословную от Рюрика с заходом в Чингисхана и далее в Дон-Кихота.
Каковы тут могут быть претензии, положа руку на сердце?
Хотиненко на самом деле очень похож на одного из самых удачных героев своего фильма, воеводу в исполнении Марата Башарова: когда поляки долбанули по крепостной стене ядром, городской глава высунулся в крепостную амбразуру и с возмущенно-обиженной интонацией, совершенно бесподобной, громко вопросил : «Чаво надо?» «Господи помилуй» надо? Это вам к Валерию Золотухину, сыгравшему в фильме столпника, раздающего советы в стиле современного политтехнолога: «Прими веру латинскую, когда выпадет снег». «Аллах акбар» надо? Это к татарину Костке (Смольянинов), который так орет при каждом попадании русского ядра по польским интервентам. Царя надо? Нет царя в голове у русского человека, раз он холоп, а наряжается в гишпанца, чтобы от католической интервенции обороняться, на пару с мусульманином притом. Факт, который сложно отрицать даже Хотиненко, верящему не в исторические факты, а в лошадь, которой прикрутили рог.
Предметы изображения умеют инфицировать изображающего, и свойства Смуты, похоже, переползли на картину Хотиненко. Смутен ее жанр, прежде всего. Для комедии картина слишком брутальна, в некоторых сценах можно открывать мясной отдел. В трагедию категорически не лезет Смольянинов. Для исторического фильма-хроники слишком много фантазии и мало фактов. Для приключенческого жидковата мотивация: греющие душу воспоминания о голой принцессе? Это сомнительно.
Если можно определить «1612» с точки зрения жанра, то, памятуя Гайдая, наиболее подходящим был бы «Шурик в 1612 году».
Небывальщина и бестолковщина. Герои, чешущие чужую репу, когда ядра залетают в огород. Рогатая лошадь, татарин в камзоле и царь-холоп.
Неизвестно, что думают про это госзаказчики, но с госзаказом Хотиненко, безусловно, справился: по окончании сеанса бородатый автор все так же стоял в углу со своим фолиантом, никто уже не обращал на него внимания, а зря. Фильма он не посмотрел. И правильно, голубчик. Хотя бы по этому поводу захотелось испытать с ним чувство, так сказать, общенародной идентичности.
