Активное присутствие Алексея Серебрякова на нынешнем «Кинотавре» обнаруживает его повышенную востребованность среди передовиков российской режиссуры. Картина Андрея Кончаловского «Глянец» (где актеру довелось сыграть экзотическую для него роль стилиста профессиональной сексуальной ориентации) — фильм открытия фестиваля, а «Тиски» Валерия Тодоровского и «Груз-200» Балабанова будут соревноваться между собой в конкурсной программе.
В этом году киностаж актера Алексея Серебрякова перевалил за тридцать лет. А по количеству фильмов в свои сорок с небольшим он, пожалуй, бьет все рекорды…
Алексей, вы снялись в 97 картинах, из них подавляющее большинство к категории высокого искусства не относятся. До вечности явно не доплевывают. Вам это все равно?
Для того чтобы снять кино, нужен миллион долларов. Чьих-то, чужих! Кто-то должен их принести и сказать: «На! Снимай, художник!». Как вы думаете, нужно ли быть ответственным за этот миллион долларов? Если художник снимает за чьи-то деньги, он должен понимать, что узкая прослойка людей, которые будут смотреть это у себя дома на VHS, не обеспечит возвращение этих денег. А следовательно, в следующий раз ждать такого же безумца с миллионом придется ох как долго, жизни может не хватить! А вот если миллион принесёт миллион сто, то безумец станет инвестором, этих миллионов будет много, и произведённые продукты будут в целом гарантировать стабильную прибыль, вот тогда можно будет пару--тройку миллионов потратить на риск, то есть, если получится, «плюнуть в вечность».
У нас ведь в течение десяти лет не было никакого кино, профессионалы умерли или ушли. Мы находимся в ситуации построения кинобизнеса, то есть накопления первоначального капитала. Можно говорить: «Как это плохо!»
Конечно, лучше было, когда за государственные деньги снималось триста шестьдесят картин, среди которых было сто пятьдесят плохих, сто — неплохих, восемь — хороших и два шедевра. Конечно, лучше, но мы не живем в той ситуации, мы живем в другой.
Нужно понимать, для кого ты снимаешь кино, кто его будет смотреть, какой жизнью будет жить твой продукт и будет ли жить вообще или будет жить под рубрикой: «Приходите ко мне домой, я вам покажу». Вот Борис Фрумин два года назад снял «Нелегала», который получал какие-то призы. И продюсеры до сего дня не смогли добиться сколько-нибудь значимого проката этой картины, без сомнения талантливой. Какой в ней прок, если ее почти никто не мог увидеть?
Вам так хорошо — быть настолько занятым?
Мне абсолютно хорошо. Я пытаюсь создать конструкцию, при которой я через десять лет, уже не будучи таким востребованным, смог бы все-таки существовать в качестве киноактера.
Копите деньги или репутацию?
Деньги копить не умею, надеюсь на репутацию.
Значит, репутация все-таки имеет значение.
Репутация тоже может быть разной. У меня трое детей. Надо думать, надо работать и для одной зрительской аудитории, и для другой. Поэтому я параллельно, скажем, с «Нелегалом» снимался в «Девяти месяцах» — женском сериале. И его успех позволил молодому режиссеру Резо Гигинейшвили сегодня снимать полный метр — «Жару», а ее коммерческий успех во многом определил количество денег в сегодняшнем кинопроизводстве. Что может быть чудесней?
Два фильма с вашим участием, вошедшие в этом году в конкурс «Кинотавра», снимались почти одновременно. Эти разные роли и сценарии не мешали друг другу? Если предположить, что к работе вы относились серьезно…
Безусловно, когда снимаешься у двух таких, в полном смысле этого слова, режиссеров, то к работе относишься серьезно. Но я вполне ориентировался в том, где в данный момент нахожусь — в Ростове, в Нижнем Новгороде, или в Выборге. Надо просто слушать режиссера. У Валеры (Тодоровского. — «Газета.Ru») я играл мента из отдела по борьбе с наркотиками. А у Балабанова — начинающего фермера-предпринимателя, который зарабатывал себе на жизнь изготовлением водки. Это такой жлоб и хам в русском исполнении, а поэтому философствующий.
Критика уже подготовила зрителя к выходу «Груза» как к тяжкому испытанию…
Это серьезная, сильная картина, которая действительно бьет по мозгам. И, для того чтобы понять, хорошая она или плохая, надо посмотреть самому. Но это — картина не для семейного просмотра, и, я думаю, должно быть ограничение лет до семнадцати.
Вы в то время были во вполне сознательном возрасте. Те времена получились узнаваемыми?
В 1984 году мне было всего лишь двадцать лет. А в двадцать все кажется прекрасным, в том числе и трагедии. Жизнь была и остается именно такой, но в двадцать ее воспринимаешь с большим энтузиазмом, радостью и удовольствием.
То есть, если бы ни эта картина, вы бы могли так и не узнать, что это было за время?
Для того чтобы узнать, что это было за время, сейчас достаточно отъехать за тридцать километров от Москвы. Или от Питера.
Про «Глянец» вы как-то сказали, что Кончаловский делает картину о мире, о котором не имеет представления...
Кончаловский делает картину о своем ощущении по поводу мира глянца. Мне кажется, что все-таки этот мир сложнее, чем видение Андрея Сергеевича. В двадцать семь лет он писал «Андрея Рублева», и это тоже было его видение. Думаю, что такой художник, как Андрей Кончаловский, должен заниматься не миром глянца, а миром «Андрея Рублева». Опыт и образование этого человека предполагают другой объект внимания.
За какую из конкурсных картин болеете?
Я не болею, во мне нет соревновательного азарта, я не понимаю, что значит соревноваться.
На фестиваль поедете?
Нет. Снимаюсь в картине Сергея Дебежева под названием «Сезон дождей»; поснимали в Питере, а в начале июня уедем в Камбоджу. Это артхауcный взгляд на авантюрные приключения. Человек, снявший в свое время фильм «Два капитана-2», биологически не может снять не художественное кино…
