Слушать новости
Телеграм: @gazetaru
Бесконечные тропы я пою

«В Патагонии» и «Тропы песен» Брюса Чатвина

Фото: stefanomanferlotti.com, иллюстрация: издательство Афиша Индастриз
Вслед за «В Патагонии» вышли «Тропы песен» Брюса Чатвина — культового писателя и путешественника, изменившего жанр «трэвелог».

Знакомство с Брюсом Чатвином началось у нас задолго до того, как перевели и выпустили две его самые знаменитые книжки — «В Патагонии» и «Тропы песен». И задолго до того, как года два назад «Иностранка» опубликовала его последнюю книгу «Утц», роман-исследование о пражском собирателе редкого фарфора, дрейфующий из славянской Праги в еврейскую каббалу с истинно английским чувством юмора… Началось оно, вообще-то говоря, с иностранных путеводителей «новой формации» для туристов-эгоистов — с толстых гроссбухов «Lonely Planet», перевести которые не взялся еще никто (да и вряд ли, впрочем, кто возьмется), или его многочисленных клонов похудосочнее типа «Пти Фютэ», чью первую партию штамповали у нас еще в середине 90-х. Ваш обозреватель, чтобы выжить на университетскую стипендию в негуманных условиях дефолта, сам поучаствовал в процессе, перекладывая на русский одну такую книжицу, посвященную, кажется, Марокко.

Теперь понятно, кто надышал в тех лаконичных, не без претензий на литературный шарм, пассажах о том, как правильно сосчитать узелки на берберских ковриках, как стопроцентно подружиться с мусульманином, и почему у хозяина самого дешевого притона в Маракеше подозрительно доброе лицо. Чатвин.

Усеченный, разбавленный, суррогатный Чатвин, подверстанный к практичным требованиям странствующих одиночек, отвергающих турсервис из соображений больше метафизических, чем практических.

Понятно же, что, игнорируя трансфер, душ в номере и три звезды, где завтрак с ветчиной, мы возвращаем путешествию то, что заложено в нем изначально — личную проблему. Прочитав «В Патагонии» и «Тропы песен», можно сказать и так: в любое путешествие мы отправляемся «чатвинами».

Проблема «чатвинов», конечно же, много интереснее, чем номер с клопами или взбунтовавшийся кишечник.

Сам Чатвин, как путешествующий литератор (кстати, воскресивший знаменитые блокноты Moleskine, в которые предпочитал записывать свои наблюдения и ставшие вновь популярными благодаря его книгам), здесь вовсе не изобретал велосипед. При желании можно пересчитать его «проблему» в век, скажем, восемнадцатый, где сентиментальные юноши, обозревая Флоренцию, рассказывали все больше про себя. Или в девятнадцатый, где чопорные джентльмены, придерживая цилиндры, форсировали Японское море в джонках, чтоб занести в блокнот латинскую фамилию редкой каракатицы. Но сделать из передвижения в пространстве фундаментальную проблему, где важен не столько путешествующий и мир, сколько первопричина, по которой люди предпочитают родным стенам и соседям схожей расы подозрительных попутчиков и ускользающий в бесконечность горизонт, в литературе получилось лишь у Чатвина. В кинематографе, кажется, тоже получилось — у Бернардо Бертоллучи в фильме «Под покровом небес».

«В Патагонии» — первая книга Чатвина, в конце 70-х произведшая, по распространенному мнению, революцию в специфическом литературном жанре трэвелог («путевой дневник», если по-нашему).

Для образованного русского, однако, революция выходит относительная: читая «В Патагонии», поначалу восторгаешься всем подряд, но все чаще одной идеей, которая к середине книжки формулируется окончательно: примерно такую штуку написал бы Осип Мандельштам, отправься он в 70-е в те края.

Оптика, которая покоцанную дверную ручку в отвергнутой богом аргентинской забегаловке превращает в не меньшее явление мировой культуры, чем собор Парижской Богоматери, у Чатвина и автора «Путешествия в Армению» одинаковая. Интересно выяснить, имела ли место реальная преемственность: в 1973-м, каким-то непостижимым образом просочившись через железный занавес, Чатвин, тогда корреспондент «Сандэй Таймс», взял интервью у Надежды Мандельштам. А зная об эрудированности и въедливости этого англичанина, у которого за спиной археологическое образование и работа экспертом на аукционе «Сотбис», можно быть уверенным, что прозу поэта он читал точно.

Кстати, и привирал он, как и наш поэт, также гениально и легко. Попутчики и собеседники, проводники и собутыльники, которых он вывел, в «В Патагонии», а затем в «Тропах песен», узнавая позже самих себя, предъявляли автору иски в передергивании фактов, предвзятости и просто во вранье. Как бы то ни было, читать такое вранье — занятие более интригующее, чем прямые цитаты с датами, сносками, историческими ссылками и маршрутами проезда. Тот же Осип Эмильевич в своих «Меньшевиках в Грузии» тоже, небось, наврал с точки зрения партии и правительства. Но так наврал, что объяснять по его тексту творящееся в Грузии сейчас получается намного лучше, чем анализом Сванидзе.

Как бы то ни было, процесс перетекания реальности в фикцию сам по себе представляет у Чатвина немалый интерес. Так, прочитав, что «у кассира было лицо человека, выпивающего в одиночку», хочется удовлетворенно хмыкнуть, а при виде «страусов, которые отскакивали от дороги, и чье белое оперенье вздымалось и волновалось словно пар», закатить глаза, то «я застал Слапелича за ланчем, заливающим борщ внутрь бильярдного шара своей головы», воспринимается уже с сомнением. А то, что Слапелич полвека назад обнаружил в аргентинском ущелье динозавра — это уже Кортасар, окончивший курсы гонзо-журналистики.

«Все это не значит, что Чатвин рассказывал лишь половину правды, — задумчиво подбирал слова биограф через десять лет после смерти писателя. — Нет, он рассказывал всю правду. Плюс еще половину».

Вторую половину, которая сложится в полноценную правду, независимую от справочника «Lonely Planet», Чатвин расскажет в «Тропах песен» — удивительной и странной книге об Австралии, сопоставлять которую до сих пор решительно не с чем, а жанр можно определить через нагромождение взаимоисключающих понятий как «мистико-антропологический роман в форме путевого дневника».

Научные прозрения, подводящие итог наблюдениям Чатвина за жизнью кочевников, вытесненных на периферию оседлой цивилизации, и которых он считал наследниками пастуха Авеля, убитого землевладельцем Каином, перетекают здесь в географию альтернативного мифа о спасении, где уже нет райского сада и первородного греха, а есть тот, кто устанавливает границы (Авель-нация-культура-государство и т. д.), и тот, кто их упрямо нарушает — путешествует, проще говоря, создавая «проблемы» и себе, и людям (сейчас это называют «глобализацией», но «глобализация по Чатвину» была всегда). А все вместе перетекает в романическую часть с «личной проблемой» главного героя — собственно автора, бросившего Англию, где остались домик и лужайка, ради австралийских аборигенов, у которых «путешествие» — не проблема вообще, а способ существования, не подразумевающий бегства из дома ради пересечения границы.

Многие о таком мечтают, не правда ли?

«Границы» у аборигенов и есть песенные тропы, по которым они обходят Австралию вдоль и поперек, считывая свой мир как музыкальную партитуру. Тропы не мешают путешествию. Они — способ передвижения и коммуникации. Подставьте вместо песен аборигенов «циркуляцию международного капитала» или «свободное движение информации» — и выйдет тот образ будущего, к которому, похоже, эволюционирует Земля, и в котором Каин и Авель найдут наконец общий язык. Похоже, он был визионером, этот Чатвин. Английский путешественник, принявший православие, умерший во Франции в 1989 году от СПИДа и отпетый в греческом храме на лондонской Moscow Road. Такая у него получилась сложная тропа.

Брюс Чатвин. В Патагонии. Перевод с английского Ксении Голубович. М., «Логос»

Брюс Чатвин. Тропы песен. Перевод с английского Татьяны Азаркович. М., «Логос»