После Второй мировой войны чувствительный философ и музыковед Теодор Адорно воскликнул, что после Аушвица искусство невозможно. В чем-то главном он, как ни странно, не ошибся. Невозможным, точнее, ненужным оказалось то искусство, которое почитали своим люди классической рациональности, чьи последние реликты в наши дни доживают свой век. Не случайно искусствоведы выделили contemporary art в отдельный сегмент художественного рынка — там свои нормы, свои законы. Но искусство — это все-таки придуманный мир. В реальном же происходит следующее. Физик обосновывает существование черных дыр, о которых мы ничего не можем знать по определению. Биолог клонирует млекопитающих животных и не сегодня-завтра услужливо преподнесет человеку двойника, ужасавшего Гете, Гофмана и Достоевского. Историк окончательно вжился в образ демона-переписчика, поддерживающего прошлое в состоянии привычной непредсказуемости. Потребитель в метро поголовно читает фэнтези и пособия по черной магии, скупает билеты на экранизации романов Сергея Лукьяненко и готов смотреть даже «Волкодава». «Ролевики» с мечами и «ситигеймеры» с игрушечными пистолетами возрождают пионерскую игру «Зарница» в новом, не менее устрашающем качестве.
Если в небе над Москвой покажется дракон, удивятся далеко не все.
Книжка Дины Хапаевой, преподававшей и публиковавшейся во Франции, а ныне работающей в Питере, именно об этом. Пучина, в которую мы с энтузиазмом погружаемся, называется «готическое общество». Вышеперечисленные признаки — это поверхностный слой, который многими считывается уже довольно давно. Беда в том, что интеллектуал, поднявший вверх предостерегающий палец, давно себя дискредитировал, голос его слаб, а доводы неубедительны. Вернее, они убедительны в той системе координат, которой этот самый интеллектуал и придерживается. Бессмысленно разубеждать читателей Лукьяненко и ряженых толкинистов, устраивающих пляски гоблинов в пригородной лесополосе. Тогда как «своя» аудитория думает приблизительно то же самое, и ее, напротив, не надо дополнительно убеждать. В чем же смысловой прирост (необходимый, между прочим, в рамках классической рациональности)?
А вот в чем.
«Новое Средневековье», которое восемьдесят лет назад с ужасом прозревал Николай Бердяев, наступит в первую очередь в России.
Разумеется, если ограничивать весь мир условной Европой, к которой условно относится Россия — ведь вне европейского контекста разговор о Средневековье несколько проблематичен. Причина такого странного лидерства заключается в гипертрофированной способности русских забывать свое прошлое, обороняться от него удобными мифами, придумывать ему самые фантастические мотивировки. Одним из таких мифов, обросших броней святости, является Великая Отечественная война, в свое время объединившая жертв и палачей перед лицом внешнего врага, а в наши дни остающаяся единственным источником патриотической гордости. Молодые люди, никогда не жившие при советском режиме, тоскуют по нему вместе с родителями, так и не сумевшими справиться с травмой социальной дезориентации и последующей растерянностью. В отличие от Германии, изживающей свою вину со всей демонстративной (рациональной?) серьезностью, Россия отказывается признавать себя ответственной за преступления СССР против человечества.
Это ж в самом деле не фундаментальная наука, не покорение космоса, не успехи в балете и фигурном катании, которые так приятно присваивать.
Свои самые важные выводы автор выделяет курсивом в конце каждой главы. В том числе мысль о том, что «отсутствие морального и интеллектуального опыта проработки советского прошлого, ставшего самым длинным опытом «народовластия» в России, делает ее наиболее податливой к тем изменениям, которые подрывают основы традиционного гуманизма». Утверждение обидное, но возразить нечего. Точнее, неприлично, если учесть, в какой грязный базар обычно выливается любая дискуссия о «судьбах отечества».
Насколько права петербургская профессорша с ее поистине реликтовыми для нынешней России либеральными взглядами, не так уж и важно. Ее цель — не доказательство своей правоты, а заострение проблемы, мало волнующей даже ее коллег.
Хмурое большинство россиян, озабоченных вопросами выживания, живет мифами, поддерживать которые — святая обязанность меньшинства, имеющего прямой или косвенный доступ к нефтяной трубе.
В обществе есть прецедент солидарности — забвение равно устраивает всех. Пусть забивают себе голову всякой нечистью и возгоняют адреналин ролевыми играми. Главное, чтобы в магазинах всего было вдоволь. «Вмири зкасок тожи люби булочкы», — писал, обращаясь к фрекен Бок, жизнерадостный Карлсон. Безмолвные химеры будущего смотрят и на них.
Дина Хапаева. «Готическое общество: Морфология кошмара». М.: «Новое Литературное Обозрение», 2007.
