Обычно думают, и практика вроде бы подтверждает, что лучше всего художник запоминается, когда его полное имя редуцируется до артистического псевдонима. Коротко и ясно, как на эстраде – Джотто, Рафаэль, Леонардо, Моди. Хотя дело там было вовсе не в оптимизации бренда: этих людей все равно бы с другими не путали. Просто так повелось, исторически сложилось. Вот и с обратным механизмом иногда обстоит похоже: имя усложняется и удлиняется не потому, что иначе автор канет в длинном ряду тезок и однофамильцев. Казалось бы, знают давно и без вариантов, о ком речь, а все равно каждый раз произносят: Михаил Ксенофонтович Соколов. На отчестве не экономят, ибо это не маркировочный элемент, а неотъемлемая часть образа. Даже легенды.
Об этом художнике при его жизни ходили романтические слухи, а после смерти – изустные предания. Он из той «мифогенной» породы, которая всегда оставляет по себе заинтересованную память.
Наверное, если бы Соколов даже не был ни талантлив, ни производителен, даже если бы его работы не сохранились, он все равно бы фигурировал в мемуарах – в силу магии личности.
Однако он был и талантлив, и производителен, а с работами его вышло практически чудо: они большей частью дожили до сегодняшнего дня. Сам-то Соколов, отбывая в лагере срок по 58-й и доживая последние годы на поселении, пребывал в уверенности, что все пропало, погибло, рассеялось безвозвратно. Воспринимал он это тем более трагически, что был убежден в своем великом предназначении. Чего никогда особенно и не скрывал. Какой, к примеру, смысл, живя в сталинском СССР, подписывать свои произведения демонстративной латиницей? Только гусей дразнить. Но это лишь мелкие неприятности в преддверии будущей мировой славы… И на кой ляд воспевать индустриализацию с коллективизацией, когда не дают покоя тени классиков, взывающих о продолжении истинного искусства.
С таким гонором и с таким наплевательством на злободневные творческие задачи Михаил Ксенофонтович был обречен, конечно же.
Но работы уцелели – благодаря друзьям, женам, поклонникам и коллекционерам. Готовя персоналку, приуроченную к 120-летию автора, Третьяковская галерея даже вынуждена была выбирать и отказываться от одного в пользу другого. Кроме здешних запасов, следовало иметь в виду фонды Ярославского художественного музея – а там, в родном городе Соколова, числятся тысячи единиц хранения, с ним связанных. Большей частью графика, что в данном случае не показатель второстепенности собрания, а характеристика манеры художника: он работал преимущественно на бумаге. Бесконечные циклы «Прекрасные дамы», «Уходящая Москва», «Святой Себастьян», «Французская революция» – десятки, сотни графических вариаций на излюбленные темы, никак не соотнесенные с соцреализмом. В экспозиции оказались только фрагменты серий, но тут уж деться было некуда: всего не вбить.
Надо же оставить место и для живописи, которая Соколовым практиковалась реже, зато каждый холст – как жемчужина. И не забыть про лагерные рисунки, сделанные в формате спичечного коробка подручными материалами.
Эти вещицы отсылались знакомым в конвертах – то ли как знаки подтверждения своего существования, то ли как символы воли к продолжению творческих занятий. Может быть, он и впрямь верил, что сумеет начать заново, сумеет достичь амбициозных целей, а может быть, видел в своих последних работах только ниточку, едва привязывающую к жизни. Вернуться в Москву он все-таки успел – чтобы почти сразу же умереть в Склифе. На дворе стоял 1947 год, и до признания было как до Луны.
Так что же сегодня с мировой славой? Приходится констатировать: планета в целом не знает М.К. Соколова. Значит, он ошибался и всё было зря? Ничего подобного. Если и ошибался, то лишь в одном: переоценивал интерес человечества к вершинам искусства. Он точно на них побывал, а невнимание публики – обычное дело, хватает и прочих примеров. Зато у Соколова есть свой круг почитателей, его имя – вроде пароля среди посвященных. Еще неизвестно, много ли хорошего дала бы трансформация легенды в раскрученную попсовую марку. Но и закрывать «клуб ценителей» от посторонних было бы глупо. Поэтому – выставка. Прийти, увидеть, почувствовать, полюбить – личное дело каждого.
Михаил Ксенофонтович Соколов. Живопись, графика. В Инженерном корпусе ГТГ (Лаврушинский пер., 12) до 22 января.
