В Москве проходит главная литературная ярмарка сезона — Non/fiction. Спрос на нехудожественную литературу во всем мире неуклонно растет в последние годы, и это легко объяснимо тем, что наблюдаемая реальность в своих сюжетных поворотах превосходит всякий художественный вымысел. То есть выдуманные сюжеты в романах читать менее интересно, чем расширять свои знания о мире за счет публицистики и документалистики.
Так обратим же и мы свое внимание на пять нехудожественных книг.
- «Русское средневековье. Люди, храмы и экономика спасения», Дмитрий Антонов, Людмила Сукина
Временные рамки Средневековья на Руси авторы книги определяют как период от Крещения до Петровских реформ. Сейчас это кажется глубокой древностью, но многое из того, что касается религиозных практик, дошло до нас почти без изменений — например, иконопочитание, которое в такой истовой форме свойственно именно русскому народному православию.
В средневековой церковной культуре лежат и основы театрального искусства. Это более-менее очевидно для европейского католичества, но о том, как дела обстояли на Руси, говорится мало. Хотя в русских церквях тоже было театрализованное действо — раз в год, в предпоследнюю неделю перед Рождеством, напротив царских врат ставили печь и разыгрывали представление из книги пророка Даниила о спасении вавилонских отроков, которых собирался сжечь грозный царь Навуходоносор.
А основой общественной жизни Средневековья были, разумеется, монастыри, которые выполняли функции образовательных, культурных, экономических, военно-оборонительных центров.
Так или иначе, это книга о том, как история России сочетает в себе самобытность и причастность к мировой христианской культуре.
- «Главная русская книга. О «Войне и мире» Л.Н. Толстого», Вячеслав Курицын
Казалось бы, чего мы не знаем о самом известном русском романе? Как Толстой решил написать «Войну и мир»? Он, в общем-то, собирался писать роман о декабристах — тогда, в конце 1850-х, они как раз стали возвращаться из ссылки. Но дело в том, что многие участники Декабрьского восстания были героями войны 1812 года, а она, в свою очередь, была логичным продолжением событий 1805-го. Так Толстой и начал писать издалека, не дойдя до декабристов, но создав «Войну и мир».
Какой эффект производит книга Вячеслава Курицына, опишу на личном примере. На душе было тяжело и пасмурно — новости каждый день не добавляют радости, на работе как-то сумрачно, в школе у детей проблемы. Состояние потерянности и даже смятения, невозможно понять, за что хвататься, что делать, куда бежать. Но когда я открыл книгу Вячеслава Курицына, на меня снизошли спокойствие и уверенность, я точно понял, что занят ровно тем, чем и должен — я сижу и читаю книгу о главном русском романе. И ничего лучше, полезней, уместней в этот момент делать просто невозможно.
Курицын подробно объясняет каждый эпизод «Войны и мира», рассказывая, как он был написан, как был понят читателем в 1865 году и как понимается теперь.
Как решен в разных экранизациях и инсценировках романа эпизод с квартальным и медведем, которых Пьер и его друзья привязали друг к другу? Почему Толстой путает читателя, ставя рядом две настолько похожие фамилии — Курагины и Карагины? Как звали мать Наташи Ростовой и на чьи именины приходит Пьер, выпрыгнув на ходу из кареты князя Василия?
Может ли вообще быть что-то интереснее и важнее?
- «Китайские мифы. От царя обезьян и нефритового императора до небесных драконов и духов стихий», Тао Тао Лю
Трудно спорить с тем, что в последние годы в силу ряда геополитических изменений для нас актуализировалась проблема знакомства с китайской культурой. Книга Тао Тао Лю рассказывает о самых основах — мифы о происхождении мира, пантеоны китайских богов в разные эпохи, соотношение конфуцианства и даосизма, роль буддизма в становлении китайской ментальности.
Из коротких глав становится понятно, что основные китайские мифы возникали вокруг климатических и сезонных особенностей территории, которые тем или иным образом влияли на аграрную сферу жизни. Мать человечества Нюйва сотворила благородных людей из желтой глины, а простолюдинов — из брызг грязи, Гунгун мог управлять течением рек, спасая народ от наводнений, Стрелок И сбил из лука восемь из девяти изначальных светил, чтобы избавить Землю от засухи.
Несмотря на небольшой объем книги, изложенные там сведения запомнить с первого раза сложно, поэтому в помощь читателю даны иллюстрации — например, как первый император Китая Цинь Шихуанди надувает щеки и хмурит брови под смешной прямоугольной шляпой. Остается только понять, до какой степени китайская мифология определяет коллективное сознание китайцев. Кажется, как и в случаях с другими культурами, не слишком сильно.
- «Иванова бегство», Михаил Хлебников
Тут пояснение требуется уже для названия. Речь в книге идет об эмигрантском периоде жизни русского поэта и писателя Георгия Иванова, ударение в фамилии которого падает на второй слог. Соответственно, название созвучно с первым полнометражным фильмом Андрея Тарковского «Иваново детство».
Книга представляет собой интереснейшее собрание свидетельств жизни русской эмиграции в Париже, так называемой первой волны. Читается это как сводки о современной жизни из-за рубежа. Мастера слова покинули революционную Россию, охваченную пожаром гражданской войны, и оказались в ситуации катастрофического дефицита денежных ресурсов. Бальмонт и Мережковский нахамили Розенталю, который спонсировал всех русских писателей, отчего внутри эмигрантского сообщества возникла одна большая и непрекращающаяся склока.
Жизнь Георгия Иванова, автора строк «Российскую интеллигенцию я презираю до конца», показана тут как череда неизбежных конфликтов с людьми разной степени таланта и разной меры успеха, которые, однако, были объединены человеческими пороками, среди которых главные — жадность и зависть. Вот что писали об Иванове: «Как могли его назначить хотя бы на должность переписчика? Достаточно один раз увидеть милого Жоржика, чтобы понять, что он может делать все, кроме «дела».
Что писал сам Иванов о других, лучше прочитать в книге Хлебникова.
- «Вы и убили-с… Философия криминального сюжета в русской классической литературе», Гаянэ Степанян
Эта книга в большей степени литературоведческая и даже академическая, нежели научно-популярная. Гаянэ Степанян исследует истоки криминальных сюжетов, выводя их из несколько фрейдистских предпосылок взаимоотношений человека с фигурой отца.
XIX век в Европе начался с казни Людовика XVI, а в России — с убийства Павла I. Это условные хронологические рамки, но указанные события во многом определили появление и сложного романтического героя, совмещающего в себе черты как протагониста, так и антагониста, и сложного сюжета, в котором важен момент нарушения закона.
Что заставило Владимира Дубровского стать благородным разбойником? Только ли жажда мести? А может быть, сомнение в справедливом устройстве мира? «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова Степанян представляет как первую русскую антисказку, находя в ней следы женской эмансипации.
Читатель, конечно, ждет, когда дело дойдет до Федора Михайловича Достоевского и его «Преступления и наказания». И тут самым интересным в юридическом смысле сюжетом книги оказывается история жены Достоевского Анны Григорьевны, которой отец завещал дом на окраине Петербурга, но распоряжаться она им не могла, что привело к неблагоприятным правовым последствиям.
И таких ретроспективных расследований в небольшой книге Гаянэ Степанян собрано достаточно, чтобы занять себя на несколько вечеров.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.
