Культурно-эстетический реванш

Мир объявляет войну любым символам того, что хочется, но невозможно искоренить

Кирилл Лебедев
Когда мир принимается выяснять актуальные отношения на основе того, что случилось 70 лет назад, то не до объективности и причинно-следственных связей.

Бородач средних лет, хозяин таллинского магазинчика, торгующего нацистскими раритетами, словно стилизовал себя под старые мюнхенские фотографии 30-х годов. Накачанный пивом и дышащий свежестью бюргер оказался общительным толстяком, хоть общение шло и через пень-колоду, поскольку русские слова всплывали у него из памяти сколь охотно, столь и тяжело. Он вспоминал советскую юность, к которой и восходил его нынешний бизнес, в то время так удачно сочетавший в себе фарцу, нелюбовь к первомайским демонстрациям и, естественно, моду. «Куда, думаешь, я возил товар? К вам. В Питер, в Москву…» — он задумался, подыскивая слово, которое могло бы обозначать, что для него этот бизнес – и тогда, и сейчас. И просиял, вспомнив, что это слово всегда по-русски звучало так же, как и по-эстонски, и по-английски: «Андерграунд!»

То, что некогда было страшно, спустя годы легко становится попсой. Чем более зло абсолютно, тем больше у него шансов на последующую эстетизацию.

Это как экстремальные экскурсии по ГУЛАГу, проекты которых вынашивали отдельные энтузиасты от туризма: так ведь пикантно поваляться на нарах, зная, что это только понарошку. Зло уходит в анекдоты, в ту область, где уже не так важна историческая достоверность. Нацистская символика пошло пугает оттуда же, откуда оскаливаются вампирские клыки и колпаки инквизиции. Принц Гарри, разгуливающий в нацистской форме, – это не нацизм, это просто дурное воспитание, которое, оказывается, бывает даже в королевской семье. Мэр румынского города Констанца, вместе с сыном устроивший дефиле в стиле германского military 30-х годов, – это не попытка пересмотра истории, а просто экзальтация дурного вкуса, в связи с чем, надо полагать, изрядная часть зрителей сочли его не последышем, а просто болваном. Примерно то же с уже упомянутой Эстонией, где некий министр исполнил свой день рождения в жанре нацистской вечеринки, на чем и был пойман. Но публика вполне резонно отнеслась к этому не как к ревизии Нюрнберга, а так, как, скажем, в Англии воспринимают представителей элиты, застуканных на устройстве торжеств в садомазохистских декорациях.

Конечно, в отличие от принца Гарри, который, наверное, полагал свой случай тонким приколом,

в Эстонии и Румынии, как и в Польше и Латвии с ее маршами престарелых людей в эсэсовской форме, и далее по всему восточноевропейскому списку душок реванша вполне ощутим.

Только, если присмотреться беспристрастно, этот восточноевропейский феномен отнюдь не так поучителен, как склонны полагать разоблачители балтийско-украинского неонацизма. Этот реванш происходит не от лица фашизма. Такому реваншу вообще абсолютно безразлично, от чьего лица проистекать. Важно, у кого он берется, а берется он у страны, которой давно нет, стало быть, и сам реванш с использованием товаров из означенного магазина носит такой же, как и у этих товаров, раритетный характер. Точно так же, как

юнцы, разгуливающие в майках с надписью «СССР» ничего про этот самый СССР не знают. Это все та же антиэстетика, в рамках которой нет никакого Сталина, а если и есть, то примерно с той же функциональной нагрузкой, что у какого-нибудь Франкенштейна или, на худой конец, Ивана Грозного, про которого никто ровным счетом ничего себе не представляет.

Другое дело, что эту же самую технологию можно легко – пусть и не очень, может быть, осознанно – развернуть в совершенно противоположную сторону. И, будто вознамерившись явить выразительный пример подобной инверсии, инициаторы восстановления исторической справедливости в рамках метро «Курская» так и настаивают исключительно на эстетической составляющей этого проекта. Здесь все наоборот, здесь глубинные, почти фрейдистские и потому довольно актуальные комплексы инстинктивно камуфлируются под просто барельефы неоценимой историко-культурной значимости. То есть под ту объективность, которая рано или поздно случается и с Торквемадой, и с фюрером.

Настоящим же фашистам чужд коллекционерский дух, им не нужны никакие магазины, то, что им необходимо, они найдут повсюду, и в эпоху глобальных сетей говорить об этом – трюизм. Их фашизм разлит в воздухе, он неистребим и вечен, как система распознавания «свой-чужой». И когда мир принимается выяснять актуальные отношения на основе того, что случилось 70 лет назад, становится не до объективности и причинно-следственных связей. А тех, кто готов и сегодня безо всякой унифицированной формы сомкнуть ряды для какой-нибудь очередной «хрустальной ночи», так легко спутать с вдохновенными коллекционерами пожелтевших страниц Völkischer Beobachter, которые действительно самым вызывающим образом выглядят абсолютным злом. Они не стесняются, потому и становятся жертвами борьбы с тем, за что миру стыдно.

Мир, страна за страной, подобно немцам, которые были совсем в другой ситуации, объявляют войну любым символам того, что хочется, но невозможно искоренить.

И, по правде говоря, ничего бы страшного: любители регалий дивизии «Мертвая голова» едва ли способны вызвать симпатию у нормального человека.

Только тут-то и кроется ловушка.

Дело не в тех, кого совершенно не жалко. Дело в том, что состязание с тем, что давно стало историей и дурным приколом, извлекает его из пыльного небытия в буйную актуальность. Раритет, которому объявлена беспощадная борьба, уже не раритет. Фашистскому символу, ржавеющему в домашней коллекции, возвращается тот самый исходный смысл, ради уничтожения которого все и затевалось.

И тогда собиратели гнусностей, которые кажутся им абстрактными побрякушками, могут задуматься об их истинном смысле, и этот смысл им может понравиться. Они, конечно, в этом не признаются. И тогда они, возможно, догадаются сказать, что фашистским маршам внимают исключительно из культурно-эстетических соображений.

А эту схему мы, пересаживаясь на «Курской», уже досконально изучили.