Что общего может быть между политическим кризисом на Украине, конфликтами вокруг памятников советским солдатам в Эстонии и Венгрии, по-прежнему высокой популярностью Жана-Мари Ле Пена во Франции и частичной легализацией абортов в Португалии? Казалось бы, ничего, кроме того, что всё перечисленное — события последних дней или недель. Между тем, если не ограничиваться днями и неделями, а взглянуть на социально-политическую жизнь нынешней Европы в чуть большем временном диапазоне — скажем, в минувшем и текущем десятилетиях, можно выделить несколько интересных закономерностей, в рамки которых укладываются самые разнообразные события.
Происходящее можно описать как дезинтеграцию внутри интеграции. В 90-е годы казалось, что будущее Европы — постепенное объединение в рамках расширяющегося Европейского союза, к которому рано или поздно присоединятся все страны Старого Света, не исключая и Россию. Соглашения, заключенные в Маастрихте (1992), Амстердаме (1997) и Ницце (2001), оформили ЕС как организацию, все более приближающуюся к интеграционному идеалу «Соединенных Штатов Европы». Создание и расширение шенгенской зоны свободного передвижения и введение в 2002 году в оборот евро вроде бы только подтверждали эту тенденцию. Настал 2004 год, и в состав ЕС вошли 10 новых членов, в том числе 8 бывших соцстран. Казалось, строительство «общеевропейского дома» идет ударными темпами. И тут начались проблемы.
Европейская экономика оказалась не в состоянии достичь темпов роста, необходимых для того, чтобы стала реальностью «лиссабонская повестка дня» (Lisbon agenda) — принятый в 2000 году план, согласно которому экономика ЕС в течение 10 лет должна стать самой динамичной в мире, делая упор на высокие технологии. Сегодня о тех мечтах в ЕС если и вспоминают, то с большой неловкостью — погорячились, мол. Расширение ЕС на восток было встречено в штыки частью населения Западной Европы. Проект Евроконституции, ассоциировавшийся у избирателей с дальнейшей интеграцией и наплывом «польских сантехников» на западный рынок труда, был отвергнут на референдумах во Франции и Нидерландах. Переговоры с Турцией, уже более 40 лет заявляющей о своем стремлении вступить в ЕС, зашли в тупик — к явному удовольствию многих европейцев. Принятие в члены Евросоюза Румынии и Болгарии в начале этого года было встречено с прохладцей, за которой ясно читалось: «Ну раз уж пообещали мы вам когда-то сгоряча — ладно, вступайте... Но, вообще, рановато вам». Недавнее 50-летие Римского договора, положившего начало формированию ЕС, хоть и было отмечено помпезным евросаммитом в Берлине, не вызвало никакого ажиотажа в самих странах Евросоюза.
Так обычно отмечают юбилеи почтенных, но нелюбимых родственников.
Впрочем, модные разговоры о глубоком упадке современной Европы тоже вряд ли соответствуют действительности. ЕС по-прежнему остается одним из мировых экономических лидеров. Причем в последние два года «старая» Европа вновь понемногу раскочегаривается, Европа же «новая», несмотря на многочисленные социальные и политические проблемы, не сбавляет темпов экономического роста (от 5 до 12 процентов в год в разных странах региона). ЕС по-прежнему в состоянии выдвигать достаточно амбициозные проекты — например, обнародованную в начале этого года единую энергетическую стратегию. Наконец, оставаясь пространством мира и относительного благополучия, Евросоюз сохраняет привлекательность для многих своих соседей.
Евроинтеграция и отношения с ЕС остаются одной из горячих тем внутриполитической борьбы на Украине и в Белоруссии, в Молдавии и Сербии, а отчасти также в США и России — странах, чьи отношения с Европой всегда имели характер непростого партнерства, порой своего рода «любви-ненависти».
Благодаря глобализации европейские страны всё теснее связаны как с неевропейским миром (Ближний Восток, Северная Африка, Китай), так и с теми частями Европы, которые лежат за пределами ЕС, но от этого не утрачивают своей принадлежности к европейской цивилизации (восточнославянские страны, Балканы, отчасти Закавказье и Турция).
И, тем не менее, что-то не так. Относительно единая западная картина мира, основанная на либерально-демократических идеалах и ценностях, понимаемых как универсальные, дала трещину. США терпят неудачу на Ближнем Востоке при попытках силовой реализации своей политики, идеологическими составляющими которой служат борьба с терроризмом и демократизация. Но и Европа, противопоставившая американскому военному натиску дипломатическую альтернативу, не может похвастаться заметными успехами. Так и не удалось отговорить Иран отказаться от ядерной программы. ЕС играет довольно пассивную роль в политических событиях на Украине и в Белоруссии. Формирование единой политики Союза по отношению к России идет медленно и непросто. На Балканах Евросоюз, с одной стороны, не добился от Сербии ареста и выдачи Гаагскому трибуналу ведущих военных преступников, с другой — не сыграл сколько-нибудь заметной самостоятельной роли в урегулировании ситуации вокруг Косова. Дело не исчерпывается внешней политикой. Есть несколько любопытных внутренних тенденций, говорящих о том, что Европа переживает довольно странные времена. Одна из них заключается в том, что
самые острые общественные дискуссии в европейских странах все чаще разворачиваются вокруг не сугубо политических или экономических, а социальных, культурных и исторических проблем.
Когда иммигранты, аборты или отношение к тем или иным событиям Второй мировой вызывает более серьезные конфликты, чем уровень налогов или коррупция, это означает, что налицо определенный ценностный кризис. Что общество ищет себя, свои рамки, те идеи и представления, на которые оно может опереться. Ищет потенциальные источники чувства целостности (не путать с навязываемым силой тоталитарным единством), которое позволяет индивидам идентифицировать себя с обществом, тем самым защищая его от атомизации и распада.
Возможно, именно с этим связан другой нынешний европейский тренд — относительное поправение политики. Ведь именно правые политические силы обычно уделяют большее внимание проблемам ценностей, традиций, идентичности. Даже в тех случаях, когда они не выигрывают выборы, правые сейчас, тем не менее, задают тон политическим дискуссиям, разворачивая их вокруг вопросов иммиграции, безопасности, внешней политики, в некоторых случаях — культуры и языка.
Нынешний европейский политический дискурс, возможно, наиболее «правый» за последние несколько десятилетий.
Скажем, трудно представить себе, чтобы 15–20 лет назад политик со столь жесткой позицией по проблемам иммиграции, безопасности и экономических реформ, как Николя Саркози, мог возглавить президентскую гонку в стране со столь мощными и давними левыми традициями, как Франция.
Да и почти все яркие политические взлеты и сюрпризы последнего десятилетия были связаны с правым флангом — как правило, его популистской частью: Йорг Хайдер в Австрии, Пим Фортейн в Нидерландах, Жан-Мари Ле Пен во Франции, братья Качиньские в Польше, Воислав Шешель в Сербии... Правда, в крупнейших европейских странах — Великобритании, Германии, Италии — относительный паритет левых и правых сил сохраняется, но инициатива в большинстве случаев все-таки принадлежит правым, да и наиболее популярные политики (германский канцлер Ангела Меркель, лидер британских консерваторов Дэвид Камерон) тоже находятся в их рядах. Явное и несомненное исключение — Испания, которой управляет социалистический кабинет во главе с довольно популярным премьером Хосе Луисом Сапатеро. Но, если вспомнить историю его прихода к власти, станет ясно, что тогдашней победой социалисты были обязаны чрезмерно проамериканскому курсу предыдущего правого кабинета и косвенно связанной с этим трагедией — терактами 2004 года в Мадриде, совершенными за пару дней до парламентских выборов. Еще одно характерное явление — регионализация европейской политики. С одной стороны, ЕС за последние 15 лет лишил национальные государства определенной части их полномочий, перетянув их на себя.
Но в глазах избирателей институты ЕС, все эти тысячи обитателей огромных офисных зданий в Брюсселе и Страсбурге, не получили легитимности, сопоставимой с легитимностью национальных правительств.
Недаром, по данным недавнего опроса «Евробарометра», «бюрократия» заняла одно из ведущих мест в списке понятий, которые ассоциируются у европейцев с Евросоюзом. К двум перечисленным добавился третий фактор: в результате глобализации географическое распределение капиталов и богатств становится более неравномерным, а национальные правительства в интегрирующейся Европе лишаются многих инструментов влияния на этот процесс. Результат — усиление региональных различий в рамках отдельных стран и, как следствие, региональной идентичности многих европейцев с выдвижением соответствующих политических требований и программ.
В последние годы это особенно заметно в Испании, где Каталония и Андалусия уже получили законодательно закрепленную расширенную автономию, на очереди Страна басков и еще несколько провинций. Рост популярности националистов в Шотландии, не исключающих в случае своей победы проведения референдума о восстановлении независимости страны, появление и закрепление Лиги севера на политической сцене Италии, дискуссия о распределении полномочий между федеральным правительством и отдельными землями Германии — явления того же рода. Там, где регионы не имеют формальной автономии, но сильно отличаются по социально-экономическим условиям, а иногда и в культурно-языковом отношении, это отражается на результатах выборов. Тогда многие партии и политические деятели, обладающие высокой популярностью в одних регионах страны, с треском проигрывают в других (как произошло на последних президентских и парламентских выборах в Польше, парламентских — в Чехии и местных — в Венгрии). В этом отношении Украина с ее политико-региональным расколом развивается, на первый взгляд, вполне в европейском русле. Однако украинский раскол достиг масштабов, угрожающих единству и самому существованию страны, чего на запад от границ бывшего СССР пока не наблюдается.
Европейская интеграция, которая изначально развивалась как экономическая и институциональная, вступила в этап, когда европейское единство должно быть подкреплено и единством ценностным.
Опираться на классическую либерально-универсалистскую систему ценностей, бытовавшую в 90-е, уже сложно: слишком много «но» высказано в отношении нее нынешней эпохой, которая, возможно, войдет в историю под именем «сварливой».
