На двух московских площадках одновременно стартовала Вторая международная биеннале современного искусства. Первая, если вы помните, морозная и снежная, закончилась замечательной экспозицией — сосулькой анонимной мочи. Но критикам и искусствоведам, ведающим так называемым современным искусством, а также любопытствующим массам, на этот раз представилась возможность сравнить отечественные урожаи на этой ниве, представленные на выставке «Верю» под кураторством современного художника Олега Кулика, с зарубежными достижениями подобного рода, которыми с российской стороны заведует современный искусствовед Иосиф Бакштейн.
В предвыставочных интервью последний довольно забавно пояснял страждущим, как следует понимать нынешнее современное искусство, советуя его не стремиться понимать вовсе. Это резонно. Потому что с концом «эпохи просвещения», о чем не говорит нынче только ленивый и под которой подразумевается любой внятный разговор, передача некоего смысла от художника зрителю сделалась неактуальна. Возможно, вдумчивый посетитель, склонный к аналитическому восприятию, и поймает какой-никакой смысл, но все попытки единого понимания заведомо обречены. Объект в идеале должен нести целую гамму взаимодополняющих смыслов, ни один из которых сам по себе не будет верен. Что и неплохо — будит фантазию, порождает игру ассоциаций. Что собой обозначает зачехленный экскаватор с поставленным на крышу бокалом красного вина? Потренируйтесь, пофантазируйте, даже если вы не видели этой инсталляции.
Придумал этот экспонат, кажется, Пригов. Но и Рубинштейн справился бы. В конце концов, современный художник — это не индивидуальный артист в традиционном понимании, но своего рода провокатор, зазывала некоего массового действа, в идеале — площадной шарлатан, разоблачать которого бессмысленно. Ведь дело не в том, кто именно, раздевшись догола, извалявшись в перьях и забравшись на шест, круглые сутки кукарекает. Он ничего не желает сообщить миру, весь фокус в упорстве, настойчивом повторении, своего рода гипнотическом эффекте. Если он проделает это в течение пяти минут, то это будет воспринято как неумное хулиганство. Если сутки — как художественный акт. Если месяц, то вдохновенный автор перфоманса проснется известным, а то и станет гуру contempоrary art.
Сама по себе технология внятна, нужно лишь найти прилежного и терпеливого подвижника, который принесет себя на алтарь. А за любопытством толпы, детской доверчивостью на грани психоза и сервильностью в погоне за модой дело не станет. Мелкобуржуазным массам можно скормить все что угодно, особенно, если они прогрессивные. Восставшие, так сказать. Потому что если завтра та же Йоко Оно, тоже участница биеннале, объявит, что она регулирует кровяное давление или борется с целлюлитом с помощью пера страуса, которое каждый вечер втыкает в анус перед сном, то смело можно инвестировать в страусиные фермы.
Международное биеннале отличается от национального разве что сметой.
Потому что это всегда космополитическое шоу, балаган, ярмарка, глобалистское действо, большая тусовка, братание интернациональной богемы, все что угодно, но только не музей и не выставка.
Но это и не просто бескорыстная шутка и веселое бездумное народное гуляние, а еще и сугубо коммерческое предприятие, и некоторые из представленных экспонатов будут куплены и в музей таки попадут. И на аукционы, и в частные коллекции. И многие уже попали. Современное искусство — это серьезный бизнес, мощная индустрия, огромный мировой рынок. Современный художник — шоу-мен в своей сфере, рок-звезда, психоаналитик, но никак не бородатый артист, прилежно и одиноко пишущий маслом в своей мастерской автопортрет в берете… И здесь приходится подвинуться и уступить место профессиональным культурологам и психологам искусства.
Нам, профанам, нужно бы понимать только одно. Эзотеричны, непознаваемы, оригинальны, эпатажны были, как обычно, только первые шаги. Они, естественно, были сопряжены для первопроходцев со скандалом, с риском возможного глумления, столкновения с инквизицией общественного мнения и прессы, с изгнанием из цеха. Эти новаторские предприятия были искренни, подчас дураковаты, но вдохновенны и никак не циничны. Потому что придумать унитаз с растущими в нем волосами или пририсовать усы Моне Лизе невозможно из расчета — прецедентов не было, такса не была расписана, срок венецианского биеннале не установлен, приходилось действовать в одиночку, на ощупь, на собственный страх и риск.
Массовое современное искусство никак не заподозришь в блаженном юродстве. Сегодня оно — не скажем почтенное, но вполне комфортабельное занятие с возможностью прилично заработать.
Оно органично влилось в массовую культуру, стало ее непременным сектором и поставлено на поток.
Об этом говорит хоть тот забавный факт, что данное биеннале поддерживается немалыми российскими бюджетными деньгами и морально Российской Академией художеств — организацией, по определению консервативной. То есть они, современные художники, хоть Кулик, хоть Йоко Оно, стали необходимой частью обслуживающего государство и общество персонала. Они нужны истеблишменту так же, как кутюрье и дикторы телевидения, петросяны и политические обозреватели, глянцевые журналы, футболисты и эстрадные теноры, танцоры и фигуристы. Будь иначе, будьте покойны, Швыдкой им не заплатил бы ни копейки.
