Похвала клановости

Не всегда понятие клана в России носило сегодняшний отчетливо негативный характер.

В Литературном музее, что в Трубниковском переулке, открылась посмертная ретроспективная выставка художника-живописца Владимира Надеждина-Бирштейна, причем прижизненных у него не было. Это сам по себе редкий случай, поскольку выставка отменного качества, а художник он замечательный. Кто-то хвалит его несколько странные натюрморты, а по мне, так особенно хороши вполне реалистические, но чуть потусторонние пейзажи. Но я не о том, поскольку это не рецензия.

Позднее признание этого художника имеет несколько причин. Но одна, быть может, самая важная, в том, что при жизни он и не стремился выставляться. Больно много было в семье живописцев: отец Макс Бирштейн, художник при жизни всячески признанный, приемная мать Нина Ватолина, тоже известная художница, и единокровная сестра Анна, радовавшая смолоду родителей бурными успехами. То есть он был как бы младшим членом этого клана, хоть и был старшим братом. И само наличие таких младших родственников — едва ли не единственная издержка этого типа устройства жизни.

А это был именно клан, а не просто семья, в которой все занимаются одним ремеслом. Потому что в отличие от просто семейства клан включает в себя, как впитывает, и дальних родственников, и не родных по крови, но близких по духу коллег и друзей, которые становятся как бы его негласными членами.

Благо глава клана Макс Бирштейн обладал воистину магнетической способностью притягивать людей и женщин, а его дом в Тарусе был местом паломничества — не хуже недалекого, за рекой, Поленовского, скажем. Такого рода Дома со временем отделяются от владельцев и входят в историю как бы уже сами по себе, становясь эмблематичными для культуры, даже если не становятся позже Домами-музеями. А может быть, и вопреки будущей, уже казенной, музейно-экскурсионной судьбе: хороший пример такой судьбы — Дом Волошина в Коктебеле, не говоря уж о Ясной Поляне.

Эта традиция клановости — старая русская дворянская традиция гнезда. Недаром же до сих пор живо выражение «с чадами и домочадцами», и под последними подразумевались и родственники, и приживалы, и постоянные гости. Такого рода усадьбы описаны в «Селе Степанчиково», и в «Бесах», и у Тургенева, а угасанию этого уклада множество страниц посвятил пристальный Чехов, скажем, в «Дяде Ване», — наверное, потому, что, сам, будучи худородным, нечто подобное, дворянское, пытался воссоздать в Мелихове, которое и посейчас именуется усадьбой, хоть был это просто дом врача, а парк и сад вокруг него были отнюдь не вековые, а насаждались самим хозяином… Конечно, это пресловутое дворянское угасание, заснятое Михалковым на пленку в виде деградации, носило у Чехова не столько социальный, сколько метафизический характер, хотя уже и пришел вполне во плоти Лопахин и стал рубить вишневый сад. Но и в дурном сне Антону Павловичу не могло присниться, что все усадьбы сожгут или загадят, а случайно выживших потомков их обитателей поселят в коммунальные квартиры.

Но эта традиция жить широкой семьей, от дворян унаследованная, прежде всего, богемой, зиждилась, конечно, не только на факте обилия места в барских домах — хоть и это существенно, — но связана была с самим духом семейственности, патриархальности и патернализма. И, что удивительно, она тлела еще долго и при большевиках, и дом Макса Бирштейна в Тарусе тому иллюстрация. А извелась уже в наши дни от иссякновения именно что патерналистского духа… Здесь кстати сказать, что иногда патриархами кланов становились матери семейств. Хотя бы потому, что клан — это как бы большая семья с размытыми границами, так что родными становятся нянюшки, навсегда остающиеся в доме уже давно повзрослевших своих питомцев, одинокие родственницы или приемные дети. Таким патриархом была тетенька в «Обрыве».

Но ладно тарусский дом — по инерции былого века так продолжали жить и в советских коммуналках, и в мастерских, и московские старожилы припомнят такие дома, квартирки, а то и просто закуты, иногда и княжеские, в которых все писали и рисовали, играли на пианино и разгадывали шарады, устраивали маскарады, и как бы не кончался праздник — несмотря на скудость быта.

И именно вот эта праздничность повседневности — еще одна родовая черта такой клановой жизни.

Но в отличие от деревенской, загородной, усадебной эта традиция в городских условиях теряла патриархальный налет, и в этих случаях принято скорее говорить о салоне — вспомним хоть знаменитую петербургскую Башню Вячеслава Иванова. Но именно кланом уже в недавнее сравнительно время была знаменитая Ордынка, как называлась в определенном кругу тесная квартира Ардовых, где на правах родственницы останавливалась Анна Ахматова и из которого вышел Алексей Баталов. И это далеко не единственный пример, но да обо всем не скажешь…

Сегодня, как сказано, эта традиция угасла — скорее всего, безвозвратно, пройдя уже и стадию «открытый дом». И бывшим чадам и домочадцам остаются лишь ностальгические воспоминания, фотографии, рисунки, альбомы, которые неотвратимо перекочевывают из рук владельцев в руки коллекционеров и музейщиков. Это не объяснишь лишь материальными причинами никоим образом. Не место здесь пускаться в социологические изыскания, уместно лишь, вздохнув, сказать: мир изменился и стал другим. И лишний раз поклониться Анне Бирштейн, последней хранительнице традиций своего клана.

Автор — обозреватель «Независимой газеты», специально для «Газета.Ru-Комментарии».