Под Рождество сбылись сразу две театральные мечты: открылось новое здание театра «Мастерская Фоменко» и состоялась премьера «Бесприданницы», задуманной мэтром много лет назад и больше года репетируемой «младофоменками».

Новое здание театра наконец-то дало хоть какой-то шанс рядовому зрителю попасть на спектакли «Мастерской», ранее почти не доступные широкой публике из-за крошечного зала. Правда, ненамного: новый зал отнюдь не гигантский – 450 мест (есть еще один – на 150), с крутым подъемом амфитеатра и балконами, стилизованными под классические вазоны – цветники для зрителей. С другой стороны – может, оно и к лучшему, не утратится доверительная атмосфера камерного театра.

На этом с первой сбывшейся мечтой закончим и перейдем ко второй – драме Островского, откладываемой Петром Наумовичем раз за разом много лет подряд. История, мифологизированная продолжительной сценической судьбой и послужившая сюжетом всенародно любимых шлягеров советского кинематографа, сменила фальцет жестокого романса о разбитом вдребезги сердце на трагическое меццо-сопрано из репертуара Вари Паниной «Эх, расскажи, расскажи, бродяга…». От цыганского хора остался лишь квинтет ряженых цыганок-вещуний, репертуар которых располагает не к загулу, а к дурным предчувствиям. Особый изыск фоменковской «Бесприданницы»: среди «цыганок» на сцене фантом андерграунда советской эстрады Манана Менабде, редкая гостья в Москве, с девяностых годов живущая в Берлине.

Лейтмотивом действа – загадочным и зловещим романсом на стихи Мандельштама «Сегодня ночью, не солгу» («Цыганка») – Менабде не оставляет надежды на кустодиевский купеческий рай.

И на сцене вполне узнаваемый сегодня, кое-где еще встречающийся в провинции и даже реставрирующийся российский городской пейзаж на крутом берегу, в который деликатно вторгаются интерьеры. Несколько скучновато, но иногда меняет функцию задник: загораясь теплым светом волшебного фонаря, превращается в экран театра теней – персонажей, перемещенных в другие помещения и пространства, создающий жесты и композиции, смысловая нагрузка которых не всегда ясна.

Ларису Огудалову Петр Наумович, всегда умеющий с хирургической точностью извлечь образ из живой натуры, «пишет» с Полины Агуреевой, маскирующей тургеневской внешностью ярко выраженный характер, несалонную прямоту и недевичью храбрость. Добродетели, явно диссонирующие со словом «бесприданница», за которым в контексте эпохи недоразвитого капитализма стоит судьба, заведомо обреченная на зависимость.

На зависимость от всех остальных персонажей этой истории.

Всесильный Мокий Парменыч у Фоменко, вначале шаржированный толстосум, мало-помалу обнаруживает, что состояние, дающее абсолютную независимость в обществе, одновременно лишает его возможности выпустить из себя человека. Чувство к Ларисе он ощущает в себе как болезнь. Кнуров в исполнении Алексея Колубкова испытывает постоянное беспокойство, хлопочет внутри себя. Паратов – барин-художник, «ля Серж» с галстуком на голую шею, – в этой версии фигура трагическая. Тормозить себя ему, может быть, тяжелей, чем другим, потому что в нем «врожденного торгашества нет». Но мощи «блестящего барина», обаяния во всю сцену актеру Илье Любимову недостает, и любовная интрига как-то не захватывает. Вася (Андрей Щенников) – молодой и ретивый предприниматель на пути к высотам Кнурова – похоже, играет в Паратова, при этом фиглярничает не очень внятно – то ли корчит крутого бизнесмена, то ли давит в себе больше чем товарищеское отношение к Ларисе. Несвободу прилипалы-Карандышева (роль на сопротивление, с большим аппетитом сыгранная Евгением Цыгановым, до сего дня воплощавшего в основном сильных личностей и героев-любовников) диктует та же оценочная шкала «богатство – бедность», но с другого полюса. Так же как продавленную совесть Хариты Игнатьевны (вызывающей ассоциации с разорившейся Геддой Габлер в исполнении той же Натальи Курдюбовой), столь неумело распорядившуюся дочерьми.

Для всех, кроме Ларисы, тратиться душевно – непозволительная или недосягаемая роскошь.

Спектакль, собственно, об этом. И всех их жалко, они в этой истории не хуже нас с вами, сегодняшних.

Поэтому в финале Лариса никого не обвиняет и не прощает – эти люди не могут отвечать за свои поступки, слишком велика степень их зависимости. «Вещь» – слово для нее найдено, но они и к себе относятся как к вещи. Никакой мелодраматической жалкости Агуреева-Лариса ни к кому не взывает, обращается только к себе – оказывается, в ее окружении нет равного, свободного человека, с которым можно поговорить. И это самая захватывающая сцена в спектакле – когда для Полины Агуреевой в финале и персонажи, и зрительный зал уходят в виртуальное пространство – полная гибель всерьез. А в реальности только театр теней на заднике: внизу Паратов с Васей и бутылкой, наверху цыганки-валькирии, над которыми нависает громадный бюст Мокия Парменыча в цилиндре в тулуз-лотрековском ракурсе.

И лунная дорожка на воде: «Расскажи, расскажи, бродяга…»

P. S. Про «Волков и овец», задуманных Фоменко почти одновременно с «Бесприданницей» и тогда же сделанных, стоит забыть: в новой постановке по Островскому персонажи не теплы, не ностальгичны, в этот мир возвращаться не хочется. Человеческой фоменковской иронией наделены только второстепенные персонажи, которые прямо-таки порадовали. У Владимира Топцова получился очень содержательный Робинзон, не придурок, а классический образ шута-мудреца, Томас Моцкус – слуга в кофейной – едва ли не самый органичный персонаж, а Галина Кашковская сыграла тетку Карандышева (кто ее вообще помнит?) просто спектаклем одного актера, распространяя по сцене душный уют и родное очарование мещанского сословия.

РАНЕЕ В РУБРИКЕ «ТЕАТР»

	Танец на чемоданах Накануне Нового года в Большом театре заплясали даже капельдинерши. Балетный глава Алексей Ратманский отмечал уход с руководящего
	Ты лучше станцуй… В субботу на девяносто третьем году жизни в Москве скончалась великая балерина Ольга Лепешинская…
	Муха в "Цехе" Фестиваль российских театров танца «Цех» существует уже восемь лет. Все эти годы он претендует на статус знаменосца