Цивилизация
Дмитрий Медведев во время пресс-конференции в Сколково показал себя политическим философом. Мимоходом он очень точно определил одну из ключевых причин того, почему в нашей стране веками царит кромешный произвол — при всех сменяющих друг друга правителях и типах государственного устройства.
— Я представляю радиостанцию «Коммерсантъ-FM», меня зовут Юрий Мацарский. Дмитрий Анатольевич, скажите, пожалуйста, опасен ли для общества выход Ходорковского на свободу?
— Вопрос короткий, и ответ тоже короткий: абсолютно ничем не опасен.
В этом сознательно коротком ответе — говорить на неприятную тему Медведеву явно не хотелось, ведь дело Ходорковского было одним из главных индикаторов самостоятельности президента, и пока по факту выходит, что президент совсем не самостоятелен — выражена вся суть российского правосудия. Наше так называемое правосудие охраняет не государство, а власть. В отношении определенных людей оно отвечает не на единственно важный для правосудия вопрос «виновен или не виновен», а на вопрос «опасен или не опасен» правителям. В таком устройстве системы правосудия, являющегося у нас не институтом государства, а инструментом власти, корень нескончаемого и бесконтрольного произвола любой здешней власти в отношении «рядовых» граждан.
Конечно, выход Ходорковского на свободу для общества ничем не опасен. Так не общество его и сажало. Этот выход может быть опасен власти, которая считает себя одновременно и государством, и обществом, и страной.
Причем не вообще власти, а конкретным людям, инспирировавшим разгром крупнейшей на тот момент частной нефтяной компании страны и незаконно завладевшим ее активами. Но вопрос о мере опасности или безопасности пребывания на свободе любого человека с точки зрения правосудия имеет смысл, только когда идет следствие и избирается мера пресечения. Когда уже есть два судебных приговора, речь может идти только о законности или незаконности этих решений.
Любопытно, конечно, было послушать, что сказал бы Дмитрий Медведев, если бы журналист задал более жесткий вопрос — законно или незаконно осужден Ходорковский. Скорее всего, повторил бы то, что говорил во многих других местах, отвечая на схожие неприятные вопросы: мол, это решает суд, а глава демократического государства не может вмешиваться в его работу. Тут круг подобно наручникам на запястьях арестанта замыкается. Потому что государство у нас не демократическое, судьи прекрасно знают, кого и как судить по резонансным делам, а телефонное право (не знаю, есть ли еще в каком-нибудь языке само это словосочетание) никто в России не отменял. Когда это дело начиналось, государство ведь вмешалось. Вот премьер Путин не стесняется публично обвинять фигурантов одного из самых позорных дел в и без того скверной истории отечественной Фемиды даже в том, за что их не судят. Он-то хорошо помнит, когда и почему на самом деле появилось это дело, ставшее поворотной точкой в истории России от мучительных попыток завести свободную экономику и правовое государство в привычное болото вязкого авторитарного беспредела.
Как дипломированный юрист, Медведев не может не понимать, что сначала судить людей якобы за уклонение от уплаты налогов с нефти, а потом за ее хищение, мягко говоря, нелогично. Поскольку второе дело самой постановкой обвинения опровергает первое. Медведев не может не знать, что опасность или безопасность для общества уже осужденного человека в принципе не является основанием для его содержания под стражей. Но
Медведев не менее прекрасно понимает, что сажал Ходорковского человек, преемником курса и фактическим подчиненным которого сам президент до сих пор, увы, является. И это последнее понимание оказывается важнее закона.
Строго говоря, ни одной российской власти не удается осуществить главную реформу — заставить себя и всю свою вертикаль до последнего районного начальника жить по закону. В результате всякая наша власть определяет, кто ей опасен, исходя из собственных интересов, а не по закону. Закон же становится средством сведения личных счетов, но не отправления надличного правосудия и справедливости. В разные годы эта подлинная или мнимая угроза режиму или личному благополучию правителей, неизменно выдававшаяся за угрозу государству, называлась по-разному. Особенно циничен в этом отношении оказался Сталин, поставивший на жертв своей кровавой мясорубки лейбл «враги народа». Будто эти невиновные люди представляли опасность народу, а не вождю-параноику. Стремление нынешней российской власти, прежде всего Путина, остаться во главе страны любой ценой и пожизненно тоже начинает напоминать паранойю. Однако в стране, где правит произвол, «врагом народа» в любой момент может быть назначен кто угодно — вплоть до национального лидера.
