Цивилизация
Крестьянскими корнями у нас гордиться не принято: невелика честь произойти от лапотников. Нынче все если не потомственные дворяне, то уж точно горожане в седьмом колене. Однако со статистикой не поспоришь: всего сто лет назад население России на 80% было пейзанским, так что предки-ратаи должны бы обнаруживаться едва ли не у каждого. Да и без генеалогических привязок, из чистой любознательности нелишне поинтересоваться: как там жили веками миллионы людей на гигантской территории? Сказать, что мы хорошо представляем себе ту жизнь, – явное преувеличение. Сравнение с Атлантидой здесь, наверное, не подойдет, но непостигнутые бездны все же просматриваются.
Впрочем, открывшаяся в Историческом музее выставка «Крестьянский мир в русском искусстве» призвана не столько латать прорехи в познании родного края, сколько снабжать запоминающимися образами – все-таки в ее основу положены художественные произведения.
Это очередная гастроль в Москве питерского Русского музея (в последние годы ГРМ с неутомимостью практикует «выездную модель» своей выставочной политики). Богатство тамошних фондов вполне позволяет в одиночку, без компаньонов, браться за подобные темы – вот они и берутся. Вопрос не исчерпывают, разумеется, но масштабом и представительностью впечатлить способны. Из трехсот экспонатов выставки почти половину составляют живописные полотна – от Венецианова до Пластова, а другая часть – предметы народного творчества. Прялки, резные наличники, расписные сундуки и колыбели, рушники, туеса, кокошники – словом, всевозможное рукоделие, архетипическое и восхитительное. До кучи на мониторах крутятся раннесоветские фильмы на тему крестьянской доли – эйзенштейновский «Бежин луг», довженковская «Земля», «Богатая невеста» Ивана Пырьева. Признаться, выглядят они барочным излишеством, зато подчеркивают прогрессивный строй кураторской мысли.
Другая экспозиционная «фишка» заключается в намеренном соседстве упомянутых образцов «живого творчества масс» с работами авангардистов – Малевича, Гончаровой, Филонова. Что абсолютно правомерно, хотя и не особенно революционно: глубинная связь авангардных экспериментов с народным искусством очевидна и хорошо изучена. Как и связь передвижничества с социалистическим реализмом: переходя из начала выставки в ее конец, можно радостно подмечать сходства в приемах и трактовках. Но главное достоинство экспозиции лежит, пожалуй, за пределами ясного сценарного плана и заключается в перекличках неожиданных, никем не запрограммированных. Когда величественные, цветущие пейзанки с холстов школы Венецианова оказываются внутренне близки – и статью, и взором, – передовым колхозным дояркам.
Когда косари и хлебопашцы с разрывом в столетие обнаруживают одно и то же экстатическое воодушевление от труда на земле (неважно, что одни горбатятся на барина, а другие – за эфемерные трудодни).
Понятно, что и жанровые сцены, и портреты чаще всего приукрашены и романтизированы, но каким-то неслучайным образом. Вероятно, было в прежнем крестьянстве нечто такое, чего сегодня на деревне не встретишь.
А еще интересно присматриваться к изображениям старых обычаев, от которых иногда и помина не осталось. Упрешься взглядом, к примеру, в сарафанных девиц на картине «Две девушки в день семика» и глазам своим не веришь.
Одна другую приобхватывает эдак за талию, губы вот-вот сольются в жарком поцелуе – что за однополое наваждение?
Ан нет, никаких извращений, просто обряд кумления: перед страдой девушки поцелуями скрепляли договор посестринства, чтобы не ссориться за работой. Немало на выставке и других любопытных, теперь уж даже экзотических сцен, хотя этнография здесь все же не главное. Пожалуй, важнее ощущение, что пропагандистский коммунистический слоган про «темные, забитые народные массы», пусть и не лишен был исторической правды, все-таки полноты реальности не описывал. Крестьянский мир – действительно мир, многообразный и самодостаточный. И едва-едва из сегодняшнего дня различимый.
«Крестьянский мир в русском искусстве». Государственный исторический музей. Надолго.
