— Что сейчас происходит с фестивалем «Лучший город Земли» (ЛГЗ), который проводил департамент культуры? Что-нибудь осталось от стрит-арт-программы?
— Остались стены, которые мы делали в 2013 году. Программа, как я понимаю, больше не существует. Не ясно даже, будет ли что-то в следующем году. За этот год, например, разными заказчиками было сделано около 40 работ, и все это либо агитки патриотического характера, либо реклама. То есть ни одной художественной работы за целый год. К фестивалю стрит-арта я бы уже не относила такие проекты. Это можно назвать оформительством, но никак не уличным искусством.
— Все заглохло после ухода Капкова?
— Конечно, это был его проект в том числе. Был человек, который транслировал определенные ценности. Но инициатива шла также и от мэра, так что я надеюсь, что еще не все потеряно. В 2013 году мы курировали граффити-программу, которая была частью большого фестиваля, где были уличные театры и прочее и прочее. ЛГЗ — слишком масштабный проект, вся эта уличная история в нем терялась и тонула. Если зайти на сайт фестиваля летом, еще можно прочесть что-то про стрит-арт, а зимой там уже «Лучший город зимы» и совсем другие вещи. Мы решили делать биеннале «Артмосфера», потому что ее фокус настроен только на уличное искусство и больше ни на что. Осенью 2016 года у нас снова все состоится, и мы уже вовсю готовимся.
— Какие-то работы уже закрашивали с тех пор?
— Да, закрасили несколько очень хороших работ, потому что система устроена так, что недовольные жители или арендаторы пишут жалобы в управу. Представляете, какой комментарий может дать управа на ту или иную работу? Естественно, никакого. У нас нет даже законодательного инструмента, с помощью которого с недовольными можно было бы объясниться. Сейчас хотят создать экспертную комиссию по граффити при Мосгордуме, что само по себе звучит абсурдно. Но по граффити невозможно создать никакой комиссии, потому что граффити — это художник, баллончик и стена. И больше никого.
— Эта комиссия уже существует?
— Нет, это пока лишь проект, существующий в режиме «сначала пропиарили, потом думаем, как это все организовать». Но, может быть, это не так плохо, учитывая сложившуюся ситуацию с агитросписями. Нужно смотреть, насколько компетентны будут члены комиссии.
— По какой причине закрашивали работы? Жители жаловались?
Еще одна работа была закрашена на Красносельской улице — опять же потому, что какая-то православная школа разглядела в ней что-то не то, хотя там была черно-белая абстрактная графика. В итоге ее закрасили худшей работой, которая могла возникнуть на этой стене! Получился дикий замес из Родченко и Шепарда Фейри — огромный младенец, который назывался «Проказником». И еще одну работу хотели закрасить на Сыромятнической. Там тоже была абстракция, один из элементов которой — очки. Работа, в общем, с глубокими философским смыслом. Но какие-то бабушки подумали, что очки — это такой стеб на ними. Не знаю судьбу этой работы, осталась ли она.
— Вы продолжаете сейчас заниматься фасадами? Стало сложнее все это согласовывать?
— В этом году мы ничего не делали в этой области, а занимались больше паблик-артом. Сейчас у нас есть идея провести небольшой фестиваль уличного искусства в каком-нибудь подмосковном городе. Хотя может и стоит сделать что-нибудь в центре Москвы, чтобы показать, как это может выглядеть. Согласовывать, конечно, стало сложнее. Все уже увидели, какие могут быть цветочки и пейзажики, а любое другое искусство вызывает вопросы. Работу какого-нибудь испанского художника в психоделической расцветке сейчас уже никто не поймет. Ведь все уже знают, как это «должно быть». Поэтому нужна не экспертная комиссия, наверное, а больше образовательных платформ. Мы, например, сейчас готовим вместе с фондом RuArts и Дмитрием Аске (Aske), главным редактором сайта «Vltramarine», большую образовательную программу по уличному искусству.
— Известен ли заказчик таких рисунков, как «Трезвая Россия», и прочих патриотических граффити?
— Думаю, что определенные люди на этом рынке заняли определенные должности и теперь подают на гранты, выигрывают их. Но качество всего этого оставляет желать лучшего, конечно. Художественным произведением это вряд ли можно назвать, даже если сравнивать с советским монументальным искусством. Там тоже была агитация, тоже была пропаганда, но качество исполнения оставалось на высшем уровне. Сейчас, к сожалению, этого нет.
— Вроде бы даже крымские граффити начали исчезать в какой-то момент...
— Тема Крыма сейчас уже не так актуальна, как ГТО. Люди, рисующие военно-патриотические граффити, суетятся, придумывают сюжеты под актуальные темы и мажут стены. Меня это все обходит стороной, и слава богу, но ситуация в городе расстраивает, потому что тут затрагиваются и памятники архитектуры, и старый центр.
— К вам не обращались с подобными заказами?
— Все очень переживали, что мы тоже будем этим заниматься, станем конкурентами, но я дала понять, что нас такие вещи вообще не интересуют. Если вначале у нас были попытки взаимодействия с брендами (мы делали коллаборационные работы для «Адидас», например), то теперь мы поняли, что это не наша чашка чая.
— Почему вы отказались от рекламных проектов?
— Нам неинтересно этим заниматься. «Адидас» еще дает свободу художнику и требует минимального брендинга, который был бы вписан в его авторское высказывание. Но довольно часто партнеры ведут себя абсолютно невежливо по отношению к художникам и кураторам. Понятно, что они пробивают свои маркетинговые задачи, но мы не рисуем рекламу. Я вообще никого ничем не ограничиваю: художник сделал работу, я пытаюсь ее всячески продвинуть. Не люблю, когда вносят правки или просят поменять цвета. Меня это прямо раздражает. Если бы работы комментировали искусствоведы или критики, я бы еще могла это понять, а тут приходится иметь дело с людьми абсолютно несведущими.
— Вы курировали выставку медиаарта и уличного искусства «Absolut Space» в Петербурге, которую организовал бренд Absolut. Это про искусство или все-таки про маркетинг?
— У коммерческих историй всегда есть какие-то ограничения, но в данном случае проект был интересен как раз потому, что они почти отсутствовали. Тема выставки — трансформация — имела довольно общий характер, она не была привязана ни к брендингу, ни продакт-плейсменту, поэтому мы и согласились. Мне понравился опыт коллаборации уличных и цифровых художников. Поддержка брендами арт-проектов — это новая тенденция, на мой взгляд. Можно, конечно, называть арт-проектом банальную рекламу... Но люди же не дураки, все все понимают.
— Насколько это обременительно для художника? Что регулируется в таких проектах?
— Если говорить конкретно об этой выставке, то трансформация — понятие абстрактное, она может быть выражена в чем угодно. Именно это и привлекло художников, потому что это была единственная установка от заказчика, помимо ограничения по бюджету. А так все очень избирательно. Художники выбирают проекты, где у них больше воздуха, больше свободы, где им могут предложить интересные условия сотрудничества. Хотя до сих пор существуют люди, считающие, что художник должен им что-то сделать бесплатно, чтобы пропиариться. Но если заказчик адекватный, то он понимает, что художнику надо заплатить гонорар, так же как музыкантам или кому-либо еще.
— Были случаи, что художники отказывались от участия в проекте?
— Да, были.
— Из-за того, что проект коммерческий?
— Нет, в случае с «Absolut Space» — потому что бренд алкогольный. У художника в семье были алкоголики, он просто отказался поддерживать такую историю.
— С кем работать проще --с государством или с брендами? Кто предъявляет больше требований?
— Все зависит от проекта. Биеннале «Артмосфера», например, мы делали совместно с департаментом культуры Москвы, и проблем не было вообще. Нам полностью доверяли. Мы, конечно, отчитывались, как положено, и предоставляли все эскизы, но правок никаких не вносилось — заказчик поддерживал все, это для нас было отдушиной. В коммерческих историях все тоже зависит от доверия. Бывает, что партнеры пытаются критиковать художников, но маркетологи — при всем уважении — не сильны в искусстве. Они решают свои задачи. Если вы хотите арт-проект, нужно полностью отдать все кураторам.
— Насколько типичен случай, когда художник сначала тегает на улицах, а потом становится монументалистом или дизайнером?
— Ну, какая цель у граффити-художника? Прославиться, конечно же. Чем активнее он затегает район, тем больше людей о нем будет знать. В этом есть своя доля тщеславия. Но все зависит от художника, от того, насколько широко он смотрит на вещи, насколько гибко подходит к разным вопросам. В Европе это скорее правило. Европейские художники, по моему опыту, горазды на все. Учитывая, что они живут в уже отстроенном капиталистическом обществе, они не могут не задумываться о заработке. У нас же еще есть персонажи, полностью оторванные от жизни.
— Оформился ли легальный стрит-арт как самостоятельное явление сегодня? Еще год назад внутри сообщества было много разногласий.
— Оформиться-то он оформился, но видите, во что это все переросло? Как обычно, любое начинание, пришедшее из субкультуры или андерграунда, стало инструментом коммерции.
