Кого слушает президент

«Три сестры» на ладони

Режиссер Тимофей Кулябин рассказал о спектакле «Три сестры» на языке глухонемых

Татьяна Филиппова 20.10.2015, 10:56
Фрол Подлесный/Пресс-служба фестиваля «Территория»/ТАСС

Главный режиссер новосибирского театра «Красный факел» Тимофей Кулябин рассказал «Газете.Ru» о том, сколько времени нужно, чтобы выучить язык глухих, о новом спектакле «Три сестры», работе в Большом театре и своем поколении.

Спектакль «Три сестры» новосибирского театра «Красный факел» ошеломил даже видавших виды зрителей международного театрального фестиваля «Территория»: действующие лица разговаривают на языке глухих, состоящем в основном из жестов, а чеховский текст идет субтитрами, как это обычно бывает в опере.

— Как к вам пришло это решение? Был ли какой-то момент, случай?

Тимофей Кулябин Александр Кряжев/РИА «Новости»
Тимофей Кулябин

— Да, я как-то сидел в кафе, на веранде было большое стекло, а за стеклом — компания молодых людей и девушек. Что-то между ними происходило, какой-то сюжет, остававшийся для меня не вполне понятным, так как я видел их, но не слышал. Мне показалось любопытной эта ситуация, я попытался «прочитать» происходящее, что-то домысливая, предполагая. При этом было ощущение интересного опыта, который можно применить в театре. Условно говоря, сделать спектакль, в котором отнять у героев речь. Сначала я хотел убрать звук полностью, потом понял, что нужно попробовать избавиться лишь от звучащего слова. Я начал наблюдать за слабослышащими и глухими людьми на улице, следить за тем, как они общаются, мне это тоже было дико интересно. Не зная языка, ты не понимаешь, о чем они говорят, но в то же время считываешь смысл, может быть, верно, а может быть, и ошибочно.

— Это произошло до того, как вы задумали поставить «Три сестры» Чехова?

— Да. Первичным был сам прием, потом уже я стал думать, где можно было бы его применить.

— Сколько времени актерам понадобилось, чтобы освоить новый язык?

— Около года они занимались с преподавателем, и только после этого мы приступили к репетициям.

— Что приобретает спектакль, освободившись от звучащего слова?

— Текст освобождается от актерской интонации, я думаю, это самая важная вещь. Главный герой этого спектакля — текст Чехова, который зритель читает на мониторе. Все знают текст «Трех сестер» давно и наизусть, но в этом спектакле есть ощущение, что ты его в первый раз читаешь.

— Многие режиссеры сейчас экспериментируют с классическим текстом — переписывают его с использованием современной лексики, делают огромные купюры. Как вы думаете, почему театру звучащее слово стало не нужно?

— Это вопрос скорее к социологам и теоретикам театра, чем ко мне, но, наверное, театр отражает жизнь. Смотрите, мы печатаем сообщения, ведем переписку при помощи мобильных телефонов. Коммуникация за последние пять лет изменилась. Наверное, театр это замечает и экспериментирует с самими средствами коммуникации. А так как звучащее слово для драматического театра — базовая вещь, с ним и идут эксперименты. Это логическая реакция на жизнь за пределами театра и на изменение этой жизни.

— Вот эта тема, что персонажи не слышат друг друга, — это тоже примета времени или ваше личное ощущение?

— Нет, это спектакль не о том, что никто никого не слышит, не про глухих людей. Я вообще с этим не согласен. Они не слышат окружающий мир — это другое дело. Они не слышат, как ребенок плачет. Но с этим сделать ничего нельзя. Они не могут услышать. Есть их уровень понимания, и есть мир над ними, в котором слышится то, что они не могут услышать. И это не их вина, это их проблема. Может быть, именно про это спектакль — про то, что человек часто не может услышать очевидные вещи.

Фрол Подлесный/Пресс-служба фестиваля «Территория»/ТАСС

— Следом за премьерой у вас запланирован целый ряд экспериментов — «Три сестры» будут идти с субтитрами на разных языках. Вы сразу просчитали такую возможность?

— Да, мы озадачились и подготовили текст сразу на нескольких иностранных языках, и в декабре у нас будет показ на французском языке. Приедут франкоязычные зрители из разных сибирских городов.

— Как вы считаете, спектакль изменится?

— Если ты не знаешь языка, на котором идут титры, конечно, ты будешь смотреть только на мизансцены. И это, безусловно, все изменит. Потому что спектакль рождается между тем, как ты смотришь мизансцены и читаешь текст. Между этими двумя процессами. Если не читать текст, ты посмотришь, условно говоря, половину спектакля. Если ты язык знаешь, но он не твой, у тебя все равно уходит время на понимание. И это напряжение наверняка создаст другое ощущение от спектакля.

— На московском спектакле я видела группу людей, которые разговаривали на языке глухих. Это ваши преподаватели?

— Нет, это, видимо, местные зрители.

— Вы предполагали играть специально для именно такой аудитории? Возможность показать спектакль тем людям, которые обычно не ходят в театр, для которых язык глухих — привычный язык?

— Нет. Все социальные подтексты родились уже как итог проделанной работы. Изначально это был просто театральный эксперимент — сыграть пьесу Чехова на жестовом языке. Но я знаю, что планируется один показ полностью для слабослышащих. И совершенно очевидно, что им тоже придется читать субтитры, поскольку многие реплики говорятся спиной или в дальней комнате.

— Вы работаете в театре «Красный факел» уже восемь лет. Вам удалось за это время сформировать своего зрителя?

— Есть круг людей, которые ходят на все мои премьеры и ждут именно моих спектаклей в первую очередь. Такая группа есть, да. Насколько она большая, не знаю.

— Это молодой зритель?

— Не только, но в большей степени, наверное, молодой.

— Вы ориентируетесь на эту группу? На какого-то определенного зрителя?

— На себя только.

— Скажите, работать в одном театре с родителями — это счастье или испытание?

— Когда мы находимся в театре, они перестают быть родителями.

Мы находимся в деловых отношениях, и зачастую у меня переговоры с отцом, который директор театра «Красный факел», складываются сложнее, чем с директорами других театров.

— Родители критикуют вас как режиссера?

— Иногда бывает, они что-то не понимают, мы разговариваем. Но чаще им нравится то, что я делаю.

— Уже продаются билеты на вашего «Дона Паскуале» в Большом театре. По словам руководителей театра, вам предложили эту постановку еще до событий, связанных с «Тангейзером» в Новосибирском театре оперы и балета.

— Да, это произошло после «Золотой маски». Владимир Георгиевич Урин посмотрел «Онегина», и мне сделали предложение.

— В каком-то интервью вы сказали, что у героев этой оперы есть современные прототипы. Какая-то реальная история, произошедшая в наши дни?

— Нет-нет, никаких реальных прототипов. Я имел в виду, что это персонажи не мифологические — можно найти каждому из них сегодняшний эквивалент. Если ты берешь мифологических богов или героев, допустим богиню Венеру, тебе нужно придумать, кто она сегодня такая, а в «Доне Паскуале» все герои могут быть нашими современниками, так что нет никакой проблемы.

Фрол Подлесный/Пресс-служба фестиваля «Территория»/ТАСС

— Большой театр — это отдельный мир, и не все выходят из него живыми и невредимыми.

— Пока мы работаем с дирижером Михалом Клаузой, набрали солистов, мы сдали макет декораций, костюмы, вся подготовительная работа проведена, художник работает над изготовлением декораций. Репетиции начнутся в феврале, пока у меня от Большого театра только позитивные ощущения. Очень высокого уровня профессионалы там собрались на всех уровнях.

— Скажите, пожалуйста, после истории с «Тангейзером» вы изменились как художник?

— Нет.

— Есть ли для вас табу в искусстве?

— Только мои личные, внутренние. Мне никто не может их навязать. Вернее, навязать могут, такой механизм известен, но он ошибочен, как показывает история.

— Вы собирались в ближайшие пару лет поставить на драматической сцене трилогию о своем поколении.

— Была такая идея, да, но пока она только в стадии замысла.

Это должен быть микс из моих впечатлений об окружающей действительности, о моем поколении, о том, что ему свойственно, в который могут войти совершенно разные материалы — и живопись, и литература, и мои воспоминания.

— Вы на свое поколение смотрите печально, как поэт Лермонтов?

— Нет, вполне себе позитивно.

— А какое оно? Расскажите, каким вы видите поколение тридцатилетних?

— Стремящиеся к свободе и понимающие, что за нее нужно нести ответственность.

— Ваш «Онегин» в прошлом году получил специальный приз «Золотой маски», у «Трех сестер» есть все шансы получить ряд театральных наград. Как вы относитесь к успеху? Он важен для вас?

— Я не буду лукавить и говорить, что равнодушен к успеху. Безусловно, успех — это приятно, но я не могу сказать, что стремлюсь к нему изначально. У меня достаточно своих внутренних мотивов заниматься театром. Наверное, я счастливый человек, потому что делаю что хочу и как хочу, и пока это нравится довольно большому количеству людей.