Цивилизация
«Мишель Платник. После»
Мишель Платник — французский художник, перебравшийся в 1998 году в Израиль, своими фотографиями как будто залезает картине под кожу и — не без эстетства — насмехается над ней. Он превращает работы Фрэнсиса Бэкона в «живые картины»: клеет себе и моделям бутафорские носы, расписывает тело и подрисовывает на груди трещинки, чтобы сделать фотокопию самых дорогих картин, продающихся с аукционов. В его межформатном мире живопись, за шкирку вытащенная в трехмерное пространство мастерской художника, тут же трансформируется обратно в плоское — фотографическое — изображение. Тут вскрывается проблема отношений копии с оригиналом, персонажа с автором, а классической картины — с новыми медиа.
Работы Платника существуют где-то между между гигантскими анимашками режиссера Питера Гринуэя, который с начала 2000-х «оживляет» картины Рембрандта, Леонардо да Винчи и русских авангардистов, и знаменитыми «Комнатами» Ирины Наховой, тотальными инсталляциями, которые московская концептуалистка громоздила в своей двушке на Малой Грузинской в 1980-е, превращая одну комнату в куб, залитый от пола до потолка серой краской, или камеру, оклеенную вырезками из женских журналов.
Платник тоже воспроизводит искаженно-абстрактное пространство картин Бэкона в своей мастерской, то есть, по сути, становится и творцом, и жильцом своих произведений.
Однако его фотографии — это не реконструкция живописных работ Бэкона. Скорее — дополнительное измерение или реплика к ним. В нервозных картинах Бэкона духота тяжела, как в печи для обжига. Именно из нее выходят все его искореженные персонажи с лицами-кляксами. На снимках Платника же получается шапито — каморка с домашними ужасами. Особенно это становится очевидно, когда смотришь его видеоработу — анимированный «Триптих, 1983 год»: в трех створках измазанный краской художник, ползая, подрисовывает тень стулу, вертится и устраивается до тех пор, пока картина полностью не совпадет с оригиналом. Таким образом, он дает картине возможность вырваться из рамы, чтобы потом стать частью кадра.
«Море — камень», Изабель Муньос
Каменная пятерня, воздетая к небу, губы, спины, мускулистые лодыжки античных атлетов, турецкие барельефы и египетские фараоны — испанский фотограф Изабель Муньос с конца 1970-х работает с человеческим телом, дробя его на части, представляя камень как живую плоть, а живую плоть — как камень.
Муньос — одна из самых известных испанских фотографов. Героями ее фотографий становились артисты балета и уличные танцоры. За декоративную серию снимков племени сурма она взяла приз World Press Photo: на их телах, как на восточных тканях, были вытатуированы узоры, аккуратно сделаны порезы и вставлены заклепки.
Ради серии «Море — камень» Муньос проехалась по Испании, Египту и Турции, демонстративно обходя стороной Грецию. Востока здесь и правда ощутимо больше, чем античности. Выхватывая детали и подчеркивая отдельные фрагменты, она создала собственный миф о Галатее — идеальном (и живом) творении, рассеянном по миру. На ее снимках нет никаких дополнительных орудий или декораций. Только строгое напряжение линий в случае со статуями и абсолютная статичность, когда речь заходит о людях.
Причем живое тело у Муньос всегда нейтрально и абстрактно — в отличие от предельно эротизированного камня.
Оно даже не выражает ностальгию по классике. Это просто калейдоскоп без конца разлагающихся форм. Но удивительно в ее снимках другое. Эти голые каменные коленки, чуть приоткрытый рот времен римского барокко оказались единственной альтернативой тому стерильному и бесполому глянцевому миру, обильно представленному на фестивале «Мода и стиль в фотографии».
