Цивилизация
Три с лишним тысячи пациентов в базе данных, жена-тихоня, съемная квартира, Путин, многолетняя свербящая обида на весь свет — жизнь героя нового романа Марины Степновой способна уместиться на визитке.
В основе книги три портрета — Ивана Сергеевича Огарева, его жены и молодой любовницы. Герой — врач-библиофил — отслужил в армии, похоронил мать, проклял отца, сам не успел понять, как стал врачом, так и не научился встраиваться ни в одну систему. Его жена — душевед-любитель, «королева сумасшедших», различающая сорта человеческого безумия. Не поступила в мединститут, устроилась секретаршей в частную клинику, впитала в себя его жизнь, слилась с ней. Дом, работа, работа, дом, в воскресенье — в «Ашан» или к родителям.
Ни бешеной злобы, ни шокирующих сцен из врачебной практики: самой экстремальной средой на поверку оказалась повседневность.
Любовница (это она живет в Протопоповском переулке, во времена советской власти носившем название Безбожный) внушила ему, что человек может быть абсолютно счастлив, всего лишь освободившись от комплекса жертвы.
Первый роман Степновой «Хирург» был историческим боевиком, проросшим сквозь очерк о нравах загибающейся деревни и бандитской Москвы 1990-х. Жизнь пластического хирурга из провинции там была неловко срифмована с судьбой исламиста-организатора секты ассасинов в Древней Персии. Вторая книга «Женщины Лазаря», которая получила третий приз «Большой книги» в 2012 году, представляла собой учебник по анатомии чувств с драматическими подробностями и рассеянными по тексту отсылками к Библии.
В «Безбожном переулке» жизнь героев вновь встраивается в готовый каркас, на этот раз в историю литературы. Публицист Огарев встречается с писателем Тургеневым уже в метрике главного героя (на этом сходство с классиками, правда, заканчивается). Через текст проглядывается сразу несколько трафаретов — роман взросления, чуть размазанная лирическими отступлениями история становления личности, путевые заметки героя об отпуске в Италии, нашпигованные идиллическими пейзажными зарисовками. Степнова так проверяет классические наработки на жизнеспособность, на адекватность современному контексту.
Сама она, кажется, стремилась написать психотерапевтический вариант «Анны Карениной» с героем-мужчиной, нашедшим в себе силы не сигать под поезд.
Огарев у Степновой должен был выйти романтическим героем. Однако он не выглядит ни нигилистом, ни бурным гением, которого в очередной раз проморгало общество, ни даже взбунтовавшейся серостью. Это всего лишь клишированный образ величественного врача — укротителя смерти, то ли наместника Бога на земле, то ли его прямого конкурента.
Что-то среднее между докторами Хаусом и Живаго.
Для романа становления текст Степновой вышел чересчур дистрофичным, а для лирической зарисовки он слишком перегружен бытовыми подробностями.
Автор скачет от рецепта булочек к христианству, от христианства к Толстому и описанию «квартиры для случек».
Из растрепанных мыслей складывается не текст, а проба поэтической речи, в которой каждое второе предложение — назывное («Подошвы щелкали по
тротуару — свежий, радостный, тоже очень весенний звук. Лучшие воспоминания детства. Полное одиночество»). Сюжет спотыкается на точках, разбивающих предложения, и не всегда уместных в прозе аллитерациях («банка с грудастой грустной гурией на жестяном боку»). В результате лучшие слова в лучшей последовательности парализуют авторскую мысль.
Случайное напластование обстоятельств, каким, по сути, и является сюжет, искупают лишь степновские метафоры-заклинания, например «закон сохранения горя». Жаль только, что никакого цельного повествования они не образуют.
Главным мотивом трафаретной книги Степновой становится застревание: автора — в метафорах и готовых формах, поэзии — в прозе, героя — в лишенной содержания жизни.
Или — в собственном детстве, описание которого становится чуть ли не единственной самоценной частью романа. Мир маленького Огарева — настоящий ад, выстроенный легионами повзрослевших инфантилов. Замкнутая вселенная со своим садистским фольклором («вырастешь — подохнешь под забором», «вот я в твои годы»), терпким, разлитым в воздухе чувством вины и чередой обид, из которых складывается биография.
Именно из этой почвы вырастает одна из самых броских сцен книги — неуклюжий разрыв с женой во время телефонного разговора. Пожалуй, так вяло внутренний мир мужчины могла описать только женщина: «Я — мальчик. Меня — выгоняют. Мне — отказывают».
В итоге стилистически изящный роман захлестнули традиционные рыдания над жизнью, единственной, порватой и поруганной, ход событий которой уже никто не сможет ни изменить, ни оправдать. Правда, в финале этой беззубой истории герой вдруг осознает себя абсолютно счастливым — и вот это поражает больше, чем внезапно вскрывшаяся шизофрения и суицид одной из героинь в последних эпизодах.
