Цивилизация
В перечне авторов, определивших смысл и облик неофициального советского искусства, имя Михаила Гробмана никогда не занимало первые позиции, однако всегда в нем присутствовало.
Для российской публики этот художник долгое время оставался персоной слегка мифической: все о нем слышали, но мало кто видел его работы.
Ретроспектива в ММСИ призвана исправить ситуацию. Три сотни работ разных периодов и жанров должны заполнить в зрительском сознании все лакуны, связанные с творчеством Гробмана. Пожалуй, не обходится тут и без сверхзадачи: возникает ощущение, что устроители были бы не прочь передвинуть художника на несколько позиций вверх в привычной иерархии нонконформистов советской эпохи.
Решить такую задачу не очень просто. Во-первых, Гробман не так уж долго работал в Москве: он эмигрировал в Израиль в 1971 году довольно молодым человеком, не успевшим заработать здесь лидерский статус.
Во-вторых, он едва ли не с самого начала своей карьеры
сосредоточился на концепции сугубо еврейского искусства, что вряд ли можно рассматривать как фактор, способствующий широкой популярности автора.
Тем не менее нынешняя ретроспектива действительно создает особый ракурс, позволяющий воспринимать андеграундные шестидесятые еще и как время гробмановских экспериментов. Полуабстрактные аллегории с каббалистическим оттенком составляют главное содержание раздела под названием «Москва. 1960-е».
Это и есть первая выставка из обещанных четырех. Куратор проекта Леля Кантор-Казовская решила разделить творчество Гробмана на почти автономные отрезки, каждый из которых сообщает об авторе что-то свое. Такое членение не лишено оснований: у художника и впрямь имелись выраженные этапы, требующие отдельного рассмотрения. Скажем, ранний израильский период обозначен разделом «Левиафан» — так именовалась группа, которую Михаил Гробман сплотил под знаменем еврейского искусства «нового типа».
Несколько лубочные приемы из московской жизни сменились модернистскими знаками, явственно отсылающими к супрематизму Малевича.
Параллельно разрабатывалась тема художественного вторжения в пейзаж — эта линия обозначена фотосерией «Ангел смерти». Экспозиция под названием «Картина = символ + концепт» представляет живопись 1980–1990-х, в которой меньше мистицизма и больше социально-политических аллюзий. Наконец, раздел «Гробман: после искусства», объединяющий работы 2000-х, представляет собой сборник откровенных сатир плакатно-заборного свойства.
В последние годы автор взял на вооружение практику прямых высказываний обо всем, что ему не нравится в окружающем мире, создавая некое подобие личных «Окон РОСТА».
Этот визуально-текстовый троллинг, нарочито неполиткорректный, вроде бы плохо сочетается с духовностью каббалистического толка, однако Гробман не отказывает себе в удовольствии переходить от возвышенного к площадному и обратно, вкладывая в подобные метаморфозы авангардный смысл.
Менять формы и форматы творчества, следуя внутренним импульсам, — это действительно авангардная установка, хотя с тем же успехом Михаила Гробмана можно зачислить и в постмодернисты. У него хватает различных стилевых замесов, от которых можно протягивать нити хоть к иудейскому храмовому декору, хоть к русскому лубку, хоть к супрематизму или московскому концептуализму. Гротеск и мистическая аллегория — два равно важных для него инструмента, порой даже трудно уловить, в какой момент на смену одному приходит другой. Четыре отдельных персональных выставки провоцируют на то, чтобы по-разному относиться к представленным граням личности, но вообще-то в проекте гораздо больше цельности, чем может показаться на первый взгляд.
Несмотря на внешнюю легкость, с которой Гробман дрейфовал от манеры к манере и от цикла к циклу, все-таки можно обнаружить его устойчивую приверженность к одному и тому же типу изображения. Вернее, как раз «неизображения», подспудно основанного на традиционном еврейском отказе от запечатления быстротекущий жизни. У автора преобладают знаки и формулы, пусть даже зачастую наделенные признаками фигуративности. Так что вне зависимости от сюжетов, используемых Гробманом, зрительское отношение к его работам будет формироваться, скорее всего, на другом, бессознательном уровне. Они или принимаются сразу, или не принимаются вовсе. Судя по разговорам на вернисаже, аудитория делится практически пополам. И это как раз тот случай, когда никого ни в чем не следует переубеждать.
