Цивилизация
Торпедируя все проекты реальной интеграции, Александр Лукашенко сохраняет пропагандистскую активность. Сегодня он отвечает на вопросы российских региональных журналистов. О содержании и перспективах российско-белорусских отношений в интервью «Газете.Ru-Комментарии» рассуждает доцент кафедры политической теории МГИМО Кирилл Коктыш.
— Кирилл Евгеньевичч, насколько формальное оформление отношений России и Белоруссии соответствует реальной потребности? Сохраняет ли какое-то значение, кроме пропагандистского, конституционный акт?
— На мой взгляд, конституционный акт никогда не будет принят. Более того, насущно-прагматическая необходимость в таком союзе с Белоруссией у России сегодня на глазах минимизируется. Белорусско-российский союз — в той части, которая реализовалась, — сводится к обеспечению беспроблемного транзита газа и нефти на запад. На прагматическом уровне ничего другого не получилось. Но нефть и газ — это очень важно. Скажем, если вдруг возникает проблема газового транзита через Белоруссию, то благодаря Миллеру и Касьянову мы уже знаем, что это будет стоить России 10 миллионов долларов в день. Украинское и белорусское направления в плане транзита не взаимозаменяемы, и провисание любого из них будет иметь тяжелые последствия и для европейской экономики, и для России, которая будет нести убытки и выплачивать штрафы из-за невыполнения обязательств.
Другие возможности интеграции можно обсуждать, но они не реализовались и остались скорее благими помыслами, нежели чем-то из разряда реальных проектов.
Первый вариант конституционного акта два года назад был подготовлен, но не принят. В нынешнем варианте по сравнению с предыдущим было внесено около 140 поправок. Возможно, они были формальными или стилистическими. Главное положение документа, ради которого он готовился, это очень юридически своеобразное понятие суверенитета.
Конституционный акт, каким он был два года назад, можно было вынести на референдум, и за него бы проголосовало абсолютное большинство населения и в России, и в Белоруссии. Но на самом деле люди бы голосовали за суверенитет нескольких отдельно стоящих зданий в Москве и Минске. Жесткость государства была бы несколько выше, чем в СССР, но в нынешних России и Белоруссии его нельзя было реализовать в принципе, поскольку это бы обозначало ликвидацию и унификацию в лоне государства практически всех властных групп. Суверенитет, заложенный в конституционный акт, предполагает, что любое решение исполнительного органа может быть расширено для применения на территории всей России и всей Белоруссии.
Получалось, что, проголосовав непонятно за что, люди через неделю, или через день, или через полгода рисковали, уснув в одном государстве, проснуться в другом.
Причем это делается одним росчерком пера того президента, в чьих руках находятся исполнительские полномочия.
— Как может измениться в ближайшее время транзитный союз России и Белоруссии?
— Как известно, Россия объявила о строительстве Североевропейского газопровода, который напрямую соединит ее с германской экономикой. Соответственно, возникает очень специфическая ситуация в отношении Белоруссии, Украины, Литвы и Польши. Транзит через их территорию в ближней перспективе перестанет быть «безальтернативным», а в дальней — под вопросом окажется и сам их статус транзитных стран. Через 5 лет будет запущена только первая нитка, и она поможет только разгрузить существующие направления. Но через 10 лет, с введением второй нитки, газопровод может стать и полноценной альтернативой транзиту, идущему сейчас через эти четыре страны.
В этом случае возникает новая конфигурация Европы. В направлении ее осознанного построения, насколько я понимаю, сейчас как раз и направлены усилия России.
Ведь провал голосования по Евроконституции вкупе с беспорядками во Франции, которые в любом случае вызовут заметную национализацию всей Европы, означает фактический провал на нынешнем этапе проекта Евросоюза не как таможенного или тарифного объединения, а как единого государства. По сути, Евросоюз из протогосударства превращается в политически слабо организованное пространство. Подчеркну, экономическая интеграция — она как раз сохранится. Под вопросом оказывается сведение в единое политическое целое очень разных и к тому же национально осознаваемых интересов. В реконфигурации вновь становящейся «пластичной» Европы «под себя» совершенно рациональным выбором Германии будет тесный союз с Россией. Восточная Европа, оказавшись между Германией и Россией, становится как раз наиболее вероятным объектом такой реконфигурации. И в этом смысле Литва и Польша не сильно неправы, когда говорят, что Россия и Германия заключили новый пакт о разделе. Восточная Европа оказывается — с возникновением газопровода — в достаточно явной зависимости от России и Германии. И ни Литва, ни Польша, ни Украина, ни Белоруссия не могут дать пока на этот вызов адекватного ответа.
Когда выяснилось, что проект газопровода готовился очень долго и его международная экспертиза была проведена в середине 90-х годов, стало понятно, что речь идет о давно готовившемся стратегическом шаге.
В рамках этой стратегии — а на сегодня она скорее есть, нежели ее нет — белорусско-российского союз не имеет экономической целесообразности. Политическая целесообразности, естественно, сохраняется. Но она пока в приемлемой для всех степени реализуется на пиар-уровне, не порождая ничего более.
— Как изменяются возможности экспансии российского бизнеса в Белоруссию?
— Они не могут измениться, это структурная проблема. В Белоруссии социально ориентированная экономика. Чтобы наглядно представить, что это такое, можно разделить экономику на три части. Две трети составит промышленность, треть сельское хозяйство. Половина промышленности и все сельское хозяйство имеют отрицательную рентабельность от --10% до --30%. Оставшаяся треть экономики, т. е. половина промышленности, действительно эффективна. Она даже значительно более эффективна, нежели российская. В ней меньше износ основных фондов. Но извлекаемая в ней высокая прибыль перераспределяется на дотирование убыточной части экономики.
Соответственно, любому бизнесу, который приходит в Беларусь, предлагается встроиться с социально ориентированную экономику.
Если он отдает ту часть прибыли, которая предполагается белорусской системой на поддержание неэффективной части экономики, то инвестор оказывается на грани рентабельности или терпит убытки. Если же он отказывается встраиваться, то его просто выкидывают. Таким образом выкинули «Балтику», и не ее одну. Естественно, Лукашенко никому не позволит играть по другим правилам, а правила, существующие в Белоруссии, существенно менее привлекательны для бизнеса, чем российские. Пока есть Россия, российский бизнес в Белоруссию не пойдет, потому что Россия — при всех издержках — более выгодна для вложения капиталов.
— Каких приоритетов следует придерживаться России в отношениях с Белоруссией?
— Сейчас ситуация в белорусской экономике похожа на ту, которая была в России накануне дефолта 1998 года. Курс белорусского рубля по отношениию к доллару завышен минимум в два раза. Валюты не хватает. Российско-белорусский союз Белоруссии сегодня не выгоден просто потому, что российский рубль — это уже валюта. С дефицитом валюты, скажем, связано нынешнее квотирование импорта сигарет и фактическое истребление «под ноль» предпринимательского сословия как класса. Государству невыгодно, чтобы валюта, которой не хватает, вывозилась из страны.
В этом плане сегодня авторитаризм имеет и внятные экономические причины.
Понять, насколько тяжела ситуация, помогают подсчеты известного экономиста Олега Григорьева. По его мнению, если не случится российской помощи, то дефолт по внутренним обязательствам может случиться еще до конца этого года. О точной дате тут можно спорить, но с общей картиной я соглашусь.
Конечно, Россия дефолта пока не допустит, поскольку в этом она сегодня заинтересована менее всего.
Падение уровня жизни в два с половиной раза — слишком сильное потрясения для режима. Поскольку альтернативы ему сегодня у России нет, она постарается перекредитовать Лукашенко под видом какого-то политического проекта.
Этим проектом может быть и конституционный акт, и единая валюта. «Далекая светлая цель» будет использована для оправдания нового кредита, который на самом деле необходим лишь для того, чтобы кризис не случился до президентских выборов.
— То есть в интересах России сохранение существующего в Белоруссии режима до окончания строительства трубы?
— Белорусско-российский союз помимо экономического имеет и вполне понятное политическое значение. Он является абсолютной ценностью для подавляющего числа россиян. В свое время внедренная Ельциным, она интегрирована в массовую российскую систему ценностей. Россия готова была платить за нее любую цену. Эта ценность сыграла ключевую роль в том, что тенденция к сепаратизации России была переломлена. Тогда получилось не только остановить центробежные тенденции, но и заменить их на центростремительные.
В силу высокого ценностного статуса союза отказ от него в итоге может оказаться для России гораздо дороже, нежели выплата любых компенсаций Лукашенко или любому иному президенту Белоруссии.
Российский народ согласен с тем, что ничего на союзном направлении не будет сделано, и не будет винить за это власть, но отказа не простит.
— Каковы у России возможности для влияния на белорусскую политику?
Россия сама ликвидировала для себя пространство для маневра. В 1996-м Россия, колеблясь между пророссийской оппозицией и Лукашенко, выбрала Лукашенко и фактически выдала санкцию на «зачистку» пророссийских элит. В 2001 году они еще существовали, но Россия опять не нашла возможности их поддержать. Не стала Россия и реагировать на случившийся два года назад арест пророссийского Михаила Маринича, наиболее известного на тот момент политического деятеля.
Что же касается возможности влиять на Белоруссию не через персоны, а напрямую, коммуницируя собственно с обществом через СМИ, то и здесь нет предпосылок для выстраивания российского влияния и российской политики. Сегодня все российские каналы подвергаются в Белоруссии прямой цензуре, причем это делается на совершенно законном основании, поскольку они вещают не напрямую, а через СП, созданное совместно с белорусским телевидением. Любая сколько-нибудь острая информация о Белоруссии на российских телеканалах замещается иным вещанием. Подчеркну: на законных основаниях, войдя в СП, Россия потеряла и этот ресурс для воздействия на Белоруссию.
Вот и получается, что, кроме Лукашенко, у России нет иной точки контактов.
Какие-то попытки исправить ситуацию, конечно, предпринимаются. Так, на недавнем Евразийском форуме, в котором самое живое участие приняла и администрация президента, присутствовали и оппозиционные белорусские политики. И первым приглашенным оппозиционером оказался генерал Фролов. Его общение с российским истэблишментом стало в известном смысле революцией в российском подходе к Белоруссии. Но «революция» пока дальше деклараций не пошла. Пока дальнейших шагов нет, и на сегодня еще трудно сказать, чем была эта встреча — пробой пера, частью стратегического замысла или просто имитацией работы.
В любом случае есть проблемы, которые можно решать, не вступая в жесткую конфронтацию с Лукашенко. Как я уже говорил, строительство СЕГ (североевропейского газопровода) является вызовом для всей Восточной Европы и для Белоруссии, в частности. Изрядная часть экономики финансируется за счет оплаты за транзит газа, а в ближайшем будущем этот ресурс может исчезнуть. И в этом плане интересно сделанное на том же форуме предложение Фролова: не дожидаясь, пока газопровод изменит реальность, уже сейчас начать изучение и конструирование оптимального экономического пространства, возникающего в результате строительства газопровода в Германию, превращая, таким образом, вызов в выгоду. И в этом смысле Белоруссия имеет значительные шансы выиграть по-крупному. Во-первых, белорусская экономика — это экономика финального цикла производства, которая в советский период была достаточно мощна, чтобы обеспечивать весь СССР. Что такое финальный цикл и каких вложений он требует, можно понять из простого примера: так, когда в 1991 году белорусское министерство внешнеэкономических связей подсчитало, сколько требуется ресурсов для модернизации белорусской промышленности до западных стандартов качества, то сумма оказалась порядка 100 млрд долларов. Вся российская экономика на тот момент вряд ли требовала больше, хотя таких подсчетов, насколько я знаю, не делалось.
В Белоруссии было очень капиталоемкое и дорогое производство и, что важно, достаточное количество самого необходимого для этого ресурса, а именно — высококвалифицированной рабочей силы.
Этот последний ресурс в полной мере сохранился и сегодня. А использовать готовый ресурс всегда легче, чем выращивать в любом другом месте.
Если возникает новое разделение труда, то Белоруссия становится очень привлекательной зоной приложения капитала — не для «распила» того, что есть, а для создания нового. Если бы Россия решилась строить новый экономический уклад «на пространстве между Россией и Германией», обеспечив внятные и гарантируемые Россией правила игры на этом пространстве, то Белоруссия оказалась бы наиболее рентабельной точкой приложения усилий. Россия не оспаривала бы прав Лукашенко, но обеспечила бы понятные и ненарушаемые правила игры в отдельном сегменте «новой экономики» Белоруссии. Таким образом, было бы устранено главное препятствие для инвестиций в Белоруссию — отсутствие гарантий их безопасности, и Россия бы еще и заработала в качестве гаранта. Эта позиция имела бы смысл.
Беседовал Евгений Натаров
