Цивилизация
С уходом генпрокурора Устинова гражданское общество ждет от российской карательной системы самоочищения. Назрело. Пора уже поговорить об отдельных перегибах и провести работу над ошибками. Вовремя остановить — вовремя остановиться, требует теперь печать от имени широкой общественности.
Опубликованный в «Известиях» финальный эпизод многосерийного пасквиля на Михаила Ходорковского заканчивается приговором прокуратуре и сложившемуся правопорядку. Какая общественная опасность, неожиданно спрашивает газета, исходила от матери двоих детей юриста ЮКОСа Светланы Бахминой? Почему не подыскали, как требует закон, ее начальнику место заключения поближе и сослали его в Сибирь? Зачем лепят из него злостного нарушителя лагерного режима? Может, хватит? Действительно — подытожим от своего имени — к чему такая жестокость к уже придавленным сапогами бунтовщикам?
Последний случай в этом смысле характерный. Вчера Ходорковский должен был закончить отбывать срок в карцере за нарушение правила, запрещающего заключенным дарить друг другу и принимать в дар пищу. Правило это перпендикулярно здравому смыслу и порядкам зоны, а потому неисполнимо, не исполняется и трактуется на зоне как произвол, но его тем не менее всегда возможно — в рамках закона — применить. Говорят, так же в свое время обошлись с рецидивистом Япончиком. Российская пенитенциарная система, таким образом, любого арестанта видит жертвой этого противоречия двух порядков, но использует это противоречие только отношении конкретных лиц — или сама пенитенциарная система не сможет жить.
Представьте, что ГАИ заставляет вас в точности, до запятой, соблюдать все правила ПДД и скоростной режим на московской магистрали. Вы разобьетесь. Любой закон в теории всегда кистень: концепция известной с 70-х годов «итальянской забастовки» состоит в угрожающем индустрии параличом дотошном исполнении ее работниками всех уставов и предписаний.
Это вопрос подхода: либо общество описывает законом — всегда формально — свои жизненные привычки, либо воспринимает его как обух. Как орудие применения.
Дело ЮКОСа было организовано как пример торжества законности — теперь его бывший владелец демонстрирует в лагере торжество инструкций.
Опорное преимущество обвинения в деле ЮКОСа состояло в определении налоговой дисциплины: суд вслед за налоговиками задним числом переоформлял оптимизацию в уклонение. Это как если бы в электричке контролер снял бы вас с поезда за то, что вчера выросла цена билета, а полгода назад вы платили по прежней стоимости. Но дело не в этом, а в том, что если ссаживать всех пассажиров, то электричка и не нужна. Налоговые претензии в деле ЮКОСа, применимые к подавляющему большинству игроков рынка, могли быть эффективно предъявлены только в рамках точечного правосудия —
стихийную волну распространения этой репрессивной практики назвали налоговым террором и остановили приказом сверху.
Общество, организующее свою жизнь с помощью избирательной юстиции, напоминает нейрохирурга, сшивающего нервные окончания суровой ниткой. Теперь прокуратуру обвиняют в эксцессах — что она, мол, катком прошла по ЮКОСу и воюет с остальным бизнесом. Это так. Но показательное правосудие — неточный и тяжелый инструмент: оно восстанавливает общественную справедливость приблизительно, на глаз. И к тому же, где провести границу? И кто ее проведет? До дела Ходорковского и его «хозяйственный» 8-летний срок мы бы все дружно сочли немыслимым. Равно как и спущенную сверху для подкрепления серию разоблачений в прессе. А это все в порядке вещей.
Сначала некоторые даже думали, что Ходорковскому дадут мало. После приговора Бахминой какие могут быть иллюзии? Непримиримая суровость и тотальное торжество закона во всех проявлениях дела ЮКОСа — ясный сигнал, что дело ЮКОСа не закрыто и касается всех.
Мягкое показательное правосудие — это нонсенс и, можно сказать, злоупотребление правом.
Потому что смысл показательного правосудия — в том, что его невозможно распространить на всех, но можно применить к каждому.
