Цивилизация
— У меня есть несколько простых вопросов. Первый простой вопрос: вот вы написали симфонию… Это ведь симфония по жанру?
— Я вот сразу хотел бы отмежеваться. Симфонии Бетховен писал, а я пишу антисимфонии. Мне не нравятся все эти определения – симфонии, оратории, квартеты, сонаты…
— А какое авторское жанровое определение?
— Вы знаете, авторское жанровое определение – литературный жанр. Это утопия, музыкальная геополитическая утопия.
— А можно эту утопию пересказать? Любую утопию можно пересказать несколькими словами.
— Совершенно верно. Понимаете, утопию написал Бетховен. Его Девятая симфония – это утопия. И ее можно пересказать в двух словах: обнимитесь, миллионы. С моей точки зрения, это совершенно антисанитарное предложение. Я не хочу обниматься ни с кем, да и, кстати, Бетховен не стал бы обниматься ни с кем, он даже с Наполеоном не захотел обниматься, так он его возненавидел. А здесь это даосистская утопия, она излагается в нескольких словах. Там использован текст Дао-дэ-дзин: «Пускай будут видны соседние селения и оттуда будут слышны лай собак и пение петухов, а люди до самой старости и смерти не общаются друг с другом».
Если Бетховен продекларировал утопию обниматься со всеми, то лао-дзы предлагает не знаться друг с другом. Это тоже утопия, потому что невозможно ни то, ни другое. Лучше не знаться с этими людьми, которые сейчас живут.
— Эта утопия была заказана вам сингапурским правительством?
— Господином послом. Будучи государственным чиновником, он оказался человеком. Сейчас даже очень трудно поймать такого человека. Из-за него я понял, что такое посол. Мы думаем, что это такой государственный чиновник, который представляет страну. А теперь я понял: это некий вестник, который несет весть о своей стране, стучится и достукивается до моего сердца. Это человек, правильно понявший свою роль.
— Очень интересная коллизия, история из XVIII века. Нечасто в наше время послы заказывают симфонии или утопии.
— Вы затронули очень интересную тему. Понимаете, я ненавижу демократию по определению. Демократия – это что-то отвратительное. Музыка вообще возможна только в феодальных отношениях. Феодал заказывает, Джотто пишет. Здесь другое. Сейчас существует система заказов, но она чисто музыкальная. Заказывают фестивали и музыкальные издательства, но так — заказал государственный чиновник, совершенно по отношению к музыке посторонний сделал заказ… Заказывает Министерство культуры, или Большой театр, то есть музыкальные инстанции, которые решают свои задачи. Я вам могу сказать, что за последние пятьдесят лет такого прецедента не было. Один аналог есть: у Баха есть одна из лучших вещей – Гольдберг-вариации. Их заказал посол Разумовский для своего клавесиниста Гольдберга. У посла была бессонница, и Гольдберг ему играл по ночам. Бах написал одну из лучших своих вещей. Вот это что-то подобное.
— Но Бах многие вещи написал за деньги, по заказу, Кофейную кантату например, а Моцарт по заказу и за деньги написал Реквием. Это интересно, по-моему: раньше был рынок реквиемов, а теперь их нет.
— Тут вы очень ошибаетесь. Моцарт, может быть, был последним композитором, который писал по заказу. Надо Гайдна назвать – он просто находился на службе у Эстергази, был придворным композитором. А Бетховен — понимаете, в XIX веке пошла такая вещь, композиторы – они как бы гениальные. Шуберт умирает от голода, но у него есть неисполненные симфонии и ни копейки денег. Просто гениальный художник, пишет в стол.
Сейчас совсем другая история. Продвинутые композиторы все пишут по заказу, все ими написанное давно продано. Пярт и Канчели – каждое произведение схвачено, продано, не имеет права исполняться где-то отдельно. Каждого композитора покупает издательство, например Universal Edition. Есть еще сеть фестивалей. А господин сингапурский посол не в этой сети, не в этой системе, и он вышел на меня, а не на музыкальные структуры, не на Пярта и Канчели…
— А вы обсуждали с заказчиком концепцию произведения или она была полностью вам оставлена? Выглядит это противоречива: посол, вестник, который должен способствовать лучшему общению народов, заказывает утопию «Пусть люди соседних селений до старости и смерти не знают друг друга».
— Вещь получается гораздо глубже, чем то, за что я получаю деньги, как мне кажется. Мы с ним очень много разговаривали по разным поводам, в ресторанчиках разных сидели, он устроил мне поездку в Сингапур. Можно было написать о Сингапуре просто как о какой-то конфетке… Но поскольку я его полюбил чисто по-человечески и он меня полюбил, то получилось нечто большее, чем страна и страна. Сингапуру всего тридцать лет. А у нас страна вымирающая, за последний год умерло 700 тыс. Когда я пробовал выполнять его задачу, я думал и о себе как о россиянине и несчастном русском человеке, и не только о Сингапуре. Все сложней.
— Расскажите о Сингапуре.
— Меня лично поразило в Сингапуре… Вы знаете, есть русские патриоты, с которыми, как вы понимаете, в один туалет не пойдешь, а в Сингапуре люди структурно и конструктивно любят свою страну, не так, как, я не знаю, скинхеды какие-нибудь, а они любят, они улучшают ее. Вот это поразительно совершенно: мы в России забыли, что это такое – любить свою родину. Если я вот сейчас скажу «любить свою родину», я просто сейчас беру свои слова обратно, потому что это отвратительно, это будет ассоциироваться с какими-то там…
А там это нормально. Эта конструктивная любовь к своему отечеству меня совершенно потрясла. Вот расскажу вам один мотив. Там все построено по фэн-шую. Допустим, одна фирма строит небоскреб, а другие строят здание углом в сторону этого небоскреба, чтобы ему навредить. Им надо было строить метро. А метро строить нельзя, потому что это отъемка подземной энергии. А что делать – метро нужно, подземные переходы нужны. И тогда они посоветовались со своими специалистами-волшебниками, и те сказали, что вся сингапурская нация должна носить талисман. А как такое может быть, если там и христиане, китайцы, буддисты, индусы, мусульмане… И поэтому там самая маленькая монетка, одна копейка – восьмигранный талисман. И так они избежали опасности – вся нация волей-неволей носила в кармане талисман.
А отец-основатель Сингапура Ли Куан Ю знал такую вещь: все умные люди живут на севере – англичане, к примеру. И он даже думал построить над городом стеклянный колпак и запускать туда холодный воздух.
Сингапурцы – они вот такие. Это потрясает, да и вообще.
— А в музыке вы передаете национальную специфику Сингапура? Это тоже важный вопрос: вот Моцарту достаточно было назвать марш «турецким», и он таким становился безо всякой ориентальщины. А сейчас нью эйдж, культурный контекст слушателей гораздо шире, они могут быть знакомы и с индийской музыкой, и с китайской. Можно ли передать Китай методами академической музыки?
— Вы понимаете, я думал, что пишу академическую музыку, а написал в результате нечто совершенно китайское. Но вы ведь профессионал, вы пишете, а на концерты небось не ходите. Придете на концерт?
— Приду.
— Все будущее за Китаем, наверное. Мне хотелось бы сделать китайское счастье. Или корейское. Вот вы идеи чучхе, наверное, не разделяете…
— Нууу…
— Я тоже не разделяю. Представьте себе безграничную преданность минометчиц 21-го гвардейского полка… безграничная девственность. Я был на корейской опере, когда она сюда приезжала… такие декорации, так все красиво, рай такой… Когда любовная пара обнимается, по горам на заднем плане проезжает поезд, маленький такой, с фарами… Мне хотелось бы сделать такое счастье.
Тут есть еще такая трудность, я в это счастье не верю — ни в корейское, ни в китайское.
Но у них ведь это как-то получается, живут они очень хорошо…
— Какова будет судьба произведения? Вот оно будет исполнено пятого числа…
--Я думаю, на этом его судьба и кончится. О какой судьбе может идти речь? Нету никакой судьбы — и не нужно. Хорошо, что бывает такая ситуация, что посол подсуетился… Смешно даже говорить…
После этого композитор Владимир Мартынов начал говорить с корреспондентом «Парка культуры» о роке, джазе, наказал ему полюбить Телониуса Монка, упрекнул за то, что он назвал Маккартни композитором, чуть не растерзал за любовь к Эндрю Ллойду Уэбберу, попсовику, выразил органическую животную ненависть к Высоцкому и Окуджаве, заставил читать вслух стихотворение Введенского «Разговор об отсутствии поэзии». Корреспонденту удалось уйти живым и здоровым.
«Между ангелом и львом». Концертный зал Чайковского, 5 октября, 19.00.
