Цивилизация
Фонд имени основоположника давно уже накоротке с литовским гением – именно здесь два года назад продюсировали някрошюсовскую постановку «Вишневого сада». Вот и теперь Зейнаб Сеид-Заде – главному «мотору» фонда — удалось выхватить его новый спектакль горяченьким прямо с мировой премьеры, которая совсем недавно прошла в Мадриде. В программке московского спектакля почему-то значилось: «Первое публичное исполнение». Видимо, в Мадриде премьера была не публичной.
Вообще-то и в России уже показывали «Песнь песней» в начале октября, на питерском фестивале «Балтийский дом». Тогда его играли на пустой сцене в крошечном зале и называли «эскизом спектакля», а после показа Някрошюс рассказывал, что сцена будет большая, что декорациями будет город и небо и что пока он использовал только первую половину «Песни Соломоновой», а в готовый спектакль она войдет вся. Но на премьере в Доме музыки, как ни странно, мы увидели почти то же: практически пустую сцену с наковальней в глубине и восьмерых молодых актеров, играющих вневременную историю о любви и смерти. И неважно, из какой части «Песни песней» говорили они слова «…глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской…» — сюжет, сочиненный Някрошюсом, оставался прежним.
Как когда-то пророчил себе Пастернак, так и Някрошюс с годами «впал, как в ересь, в неслыханную простоту». Это стало заметно год назад, когда мы увидели его постановку крестьянского эпоса Донелайтиса «Радости весны» и «Благо осени». Тогда Някрошюс сделал спектакль о пробуждении и засыпании природы, которая сливается с человеческой жизнью от колыбели до могилы. Спектакль тот казался совсем простым, похожим на серию простодушных студенческих этюдов – о таянии снега, веселой Масленице, осенней стуже, страшных снах, — выстраивающихся в неожиданно стройный и мощный сюжет. Кажется, говоря о чем-то изначальном, главном – о рождении, любви, смерти, режиссер решил совсем отказаться от классических текстов, теперь и шекспировские сюжеты для него слишком прихотливы. Он берет как бы «пратексты», чья культурная аура куда больше, чем они сами. Как поэма просветителя Донелайтиса, создавшего своими тяжеловесными гекзаметрами всю литовскую культуру. Или «Песнь песней» царя Соломона.
Вроде бы Някрошюс рассказывает простую деревенскую любовную историю. Историю о девушке, мечтавшей о возлюбленном и не знавшей, как добиться его любви. О грубоватом парне, гонящем от себя любовь и страдающем без нее. О стыдливом и робком начале романа, о злой разлуке и ненужной свободе, о страсти наконец соединившихся героев и о гибели девушки. Но одновременно он говорит о любви вообще, о любви всего живого, и все цветистые метафоры «Песни песней» в спектакле неожиданно овеществляются. Герой уподобляет возлюбленную кобылице — и она становится ею, а история потери свободы – это то, как ее поймали, заперли и подковали. Девушка и голубица, и одна из «стада овец», и даже «гранатовое яблоко». Герой назван соколом, и он становится им – его ловят и кольцуют, надевают на руки мешки и ломают крылья. Он и серна, и олень.
Раньше знаменитые театральные метафоры Някрошюса строились сложно: в «Макбете» падали камни из высоко подвешенных корыт, в зеркале видно было отражение проплывавшего трупа, в «Гамлете» с горящей люстры капал растаявший лед и лопался на столе бокал с вином. Теперь, кажется, Някрошюсу ничего не надо, как ребенку, строящему весь мир из того, что есть под рукой. И фольгой обмотанные пальцы – копыта, и коса, кривым железным лезвием приставленная к лицу, – птичий клюв. Девчонки подвязали косы под подбородком – стали ветхозаветными мудрецами. Рулоны бумаги – это и старинные свитки, и ангельские трубы, и длинные весла, и органные трубы. Вот четверо растянули веревку квадратом – это дом. Пятый привязал еще кусок веревки и поднял над ними уголком – вот крыша. Углы «дома» обвязывают паутиной из ниток — сетью, в которой должен запутаться возлюбленный.
В сущности, Някрошюс не ставит «Песнь песней», как не ставил он в привычном понимании и «Времена года» Донелайтиса. Он скорее осеняет свой почти бессловесный спектакль, идущий под тревожную минималистскую музыку Минадугаса Урбайтиса, именем великого текста. И тем придает простой, архаической жизни ветхозаветную мощь и значительность. Когда девушка, робеющая при встрече с возлюбленным, говорит: «Глаза его – как голуби в потоках вод, купающиеся в молоке… Голени его – мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях, вид его подобен Ливану, величествен, как кедры…», ясно, что именно он и есть для нее царь Соломон. И любовный сюжет приобретает иной масштаб. Самое поразительное, что невероятно эротически насыщенный текст «Песни песней» (если, отложив трактовки, его читать не как историю небесной любви, а как о любви царя Соломона и Суламифи), становится основой для совершенно целомудренного спектакля. Впрочем, знаки других смыслов в этом спектакле тоже есть, как и ощущение того, что речь идет о Книге книг. То заметишь наскоро сколоченный деревенский крест, то из ниток сплетенный семисвечник. А в финале выкатят в центр высокие металлические газовые баллоны, раньше стоявшие по бокам сцены. И они напомнят минареты, а еще, если посмотреть на вентили наверху, христианские купола. Тогда торжественно и страшно зазвучит бумажный орган, потому что любви, разумеется, никогда не победить смерть. Смерть побеждает.
