Цивилизация
«Windows on the world» – название некогда престижного ресторана на 107-м этаже Северной башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке: панорамные виды, богатый винный погреб, ужин от $35, завтрак – $32,5 не считая чаевых. Сюда ранним утром 11 сентября приводит своих маленьких сыновей разведенный торговец недвижимостью из Техаса Картью Йорстон. Спустя 16 минут, в 8.46, самолет American Airlines врежется между 94-м и 98-м этажами башни. «Конец вы знаете: все умирают…У нас в запасе точно час сорок пять минут.
Ад длится час сорок пять минут. Эта книга тоже».
Спустя два года после трагедии таким же ранним утром Бегбедер сидит в очень похожем ресторане «Небо Парижа», на 56-м этаже башни «Монпарнас». Изучает путеводители по Нью-Йорку, размышляет об американском культурном превосходстве, каламбурит на грани фола над фразами из ресторанного гида: «Отбивные на гриле? При температуре в 1500 градусов. Мэнские омары? Вы намекаете на муллу Омара?». Воображает себя Холденом Колфилдом – он, Фредерик, тоже хотел бы стать «ловцом в Окнах». Затем «Конкордом» летит в Нью-Йорк, бродит по городу и ужинает с Роб-Грийе. Дальше больше. Пока в Нью-Йорке задыхаются от смрада и дыма, пытаются выбраться на крышу через заблокированную дверь, бесконечно названивают в «911» и прощаются с родственниками (главы расписаны по минутам), автор ест круассаны, убивается по поводу собственного несчастного детства, страдает из-за бросившей его невесты, рассуждает о том, что катастрофы полезны, и занимается самобичеванием.
«Я пишу, чтобы потерять, – говорил Бегбедер в одном из своих интервью. – В каждой из книг я что-нибудь теряю… Я за литературу выжженных пустошей. Чтобы за спиной – дымящиеся развалины». Разумеется, такой человек просто не мог пройти мимо главного пепелища эпохи.
Но не кажется ли ему, что в этом романе он потерял совесть?
Не кажется ли ему, что его новый роман – идеальная иллюстрация к высказыванию Бодрийара: «Они сделали это, потому что мы этого хотели». Что он использует трагедию как выигрышный фон для собственных романтических метаний по Парижу и Нью-Йорку: «Мир коллапсирует точно так же, как и моя жизнь»?
«Напротив, – уверяет меня Бегбедер. – Я пытаюсь осознать, как это событие – такое далекое, такое огромное, такое значительное – повлияло на мою жизнь. Есть ли какая-то связь с моей жизнью, изменилось ли в ней что-то, или это просто чужая трагедия. Возможно, я не должен был писать об этом. Возможно, это было эгоистичным шагом. Кроме того, у меня есть связи с Америкой. Я жил там, работал, многих знаю. Когда я увидел по телевизору, как самолеты атакуют башни-близнецы, я не плакал, я почти ничего не чувствовал, и поэтому позже я понял, что мне необходимо с этим разобраться. Касается ли это только жертв или меня тоже?»
Разбирается он активно – с привлечением цитат из Библии, аллюзиями на Вавилонскую башню, попутным изобретением рекламных слоганов, с цифрами и фактами в руках. Начинавший как репортер, Бегбедер прекрасно осведомлен, что в напряжении читателя может удержать либо парадоксальная мысль, либо скандальность материала, либо голое мясо фактов, даже если речь идет о человеческом мясе, вплавленном в железобетонные обломки.
«О чем еще писать? Единственно интересные сюжеты – это сюжеты табуированные. Надо писать о том, что запрещено», – заявляет он в главе «10:24».
А в интервью французскому Elle добавляет, что «сел за этот роман, потому что ему надоела американская самоцензура в отношении 11 сентября». Но, возможно, речь идет не о цензуре, а об этике? «Этот вопрос мне задают постоянно. Возможно, я был не прав, когда написал этот роман, но я просто не мог поступить иначе. Я понимаю, что он многих шокировал, но даже в New-York Times написали, что это очень важно, что такая книга появилась, и она была написана французом».
На самом деле New-York Times написал, что «в то время, как чувство отчаяния и боли в Башне нарастает, нарциссические терзания Бегбедера кажутся чрезвычайно неуместными».
В «99 франках» он написал, что «человек такой же продукт, со своим сроком годности». Не кажется ли ему, что европейские и американские интеллектуалы вроде него фактически подготовили почву для террористических атак – ведь с этой точки зрения люди из «Аль-Каиды» (организация запрещена в России) просто выводят из обращения продукты с просроченным сроком годности? Он задумывается, выпивает залпом рюмку водки, улыбается девушке, подошедшей за автографом, и быстро изображает размашистую подпись. «Да, возможно, вы правы. Если помните, в «99 франках» убивают пожилую женщину просто потому, что она американка. Я чувствовал, что это может произойти.
Самая сильная страна в мире должна быть готова к тому, что она станет мишенью.
При этом, когда я писал, что у всех есть свой срок годности, я не высказывал свою личную точку зрения, я просто зафиксировал происходящее вокруг. Это не значит, что мне это нравится. Именно поэтому я и хотел написать об этой катастрофе, в которой погибли 2800 совершенно конкретных живых людей. В этой книге много имен реальных людей. Например, у главного героя фамилия моей бабушки».
На то, что у него были личные причины написать эту книгу, он напирает постоянно — и в романе, и в интервью. Он вообще так сильно уверен, что именно он является главной точкой отсчета, что невольно начинаешь в это верить – как при определенном угле зрения веришь, что в цветном хаосе и впрямь проступает 3D-картинка. В случае с Бегбедером смена оптики играет решающую роль.
Издалека этот бойкий востроносый лягушатник производит впечатление позера и stand-up комика – он кричит «Йоу!», изображает игру на бас-гитаре, глушит водку, благодарит Хеннесси «за то, что они платят ему деньги, за то, что он благодарит Хеннесси», зажигает в клубе «Осень», чтобы на следующий день искренне изумляться: «Представляете, они меня там спрашивали о смысле жизни».
Вблизи видишь усталого человека с печальными глазами – если и клоуна, то скорее персонажа Славы Полунина. Он снимается в порнофильме, но лишь для того, чтобы позже откреститься от этого: «Что вы, что вы, я просто пил водку в баре». Он ведет на телевидении ток-шоу, чтобы немедленно сообщить, что это «еще более грязный и отвратительный мир, чем мир рекламы, и именно об этом будет его следующий роман».
А потом приглашает в студию голых французских писателей, чтобы поговорить с ними о сексе.
Он ни на минуту не забывает о том, что он – француз. Франция была страной, подарившей Америке Статую свободы. И Бегбедер охотно взваливает на себя миссию французского связного и начинает играть в противовес Соросу на повышение доллара. А если учесть, что это делает человек, в открытую заявивший, что литература отлично конвертируется в условные единицы – в каждой стране, кроме России, название «99 франков» менялось на цену книги в национальной валюте, – то, возможно, нам тоже рано сдавать свои доллары – у Бегбедера отличный нюх на прибыль, и его не угробить никаким кокаином.
И, возможно, именно в этом его главная сила: хотя у него почти нет собственных мыслей – идеи он подменяет истерикой по поводу идеологии – Бегбедер твердо уверен, что последнее слово останется за ним. Даже если это всего лишь «Word for Windows».
