Цивилизация
Жесткое у нас все же время, чуть чирикнул не так – и уже нехорошо вышло. Внимательный и хладнокровный исследователь обывательской интимности, непристойно-частной области существования, Валерий Тодоровский — это как бы русская классическая литература на службе современности. И Лескова вольно экранизировал в «Подмосковных вечерах», и «Идиота» спродюсировал, и вообще – тяготеет. Изящный «Любовник», в сущности, был данью той же традиции, по-чеховски горько отдав должное неопрятности и заурядности личных трагедий.
Вероятно, «Мой сводный брат Франкенштейн» затевался Тодоровским как очередное иезуитское исследование зоны за-душевного, как окуляр, позволяющий в подробностях разглядеть поганки на сердцах современников. Поганки обычные, довольно бледные, в отличие от самого Тодоровского. Вот только фон режиссер выбрал неудачный.
В доме усредненной московской семьи – папа, бывший физик (Ярмольник); мама, действующий риэлтер (Яковлева) – завелось страшное. Нежданно свалился им на голову папин сын, родившийся двадцать лет назад от провинциального увлечения будущего ученого. Жена в шоке, дети в смятении, сам папа в томлении – не вовремя, некстати и вообще. Да был бы еще нормальный мальчик, а тут – вернувшийся с войны калека без глаза, контуженный на всю голову. Везде ему «духи» мерещатся, и новую семью, которую ветеран полюбил как родную, все время пытается защитить от незримых злоумышленников.
Из мертвой плоти обывательских страхов Тодоровский кроит сказочного персонажа – воплощение всего самого невыносимого, создание, от которого трескаются слоники на комоде.
Чужой незнакомый человек, несчастный и искалеченный, который, как ни крути, сын родной, и надо что-то жалко бормотать жене, объяснять детям, нарушать не столько приятное, сколько знакомое течение жизни. И срослось бы из всего этого крепкое европейское кино, как это обычно бывает у Тодоровского, вот только Франкенштейн его вернулся с войны, которая все еще идет и едва ли скоро закончится.
В сущности, «Мой сводный брат…» — захватывающее кино. Любопытно наблюдать, как война – настоящая, не придуманная — высасывает жизнь из проекта. Тодоровский, в отличие от Балабанова, никогда не был социальным режиссером, и волновала его в этой истории не та вина, что у тыловиков перед фронтовиками, и не то отвращение, что у незапятнанных к убивавшим, и даже не то отчаяние, что кроет временами тех и других. Другая вина и другое отчаяние его занимали, куда мельче и куда глубже. Та вина, что чувствует отец, ожидая на перроне незнакомого сына. То отчаяние, что чувствует человек, понимая, что подлец в нем берет верх, – не со зла, а от слабости.
Однако потягаться с настоящей кровью всем этим инфернальным кружевам про дебелого Ярмольника в семейных трусах не получилось – война оказалась сильнее.
Снимал человек моральную пьесу на фоне современности, а вышло – суетливый ответ Балабанову. Ни одной ошибки не прощается, даже неточная интонация – как ожог. Бубнит мальчик про то, как мирных горцев на колеса БТР наматывал – не к месту, неряшливо. Вступает командир-однополчанин Гармаш с военными рассказами и своими контузиями – и вовсе неловко. Как-то не получается сделать эту войну фоном.
Впрочем, не будем дергаться понапрасну. «Мой сводный брат…» — не манифест и не постановление правительства, а всего лишь неудачное кино. Война сама о себе позаботится, Тодоровский, которому впервые изменил вкус, тоже. Нам же в этой истории интересно вот что. Наверное, бывает, что смотришь в бездну, и бездна смотрит на тебя. А бывает, что смотришь в бездну, а тебе оттуда – кукиш и хохоток глумливый такой.
Посмотреть в бездну можно в кинотеатрах «Зарядье», «МДМ-кино», «Пять звезд», «Фитиль», «Формула кино».
