Цивилизация
В машинах людей, с которыми я езжу, не играет радио «Шансон». Не играет «Русское pадио». Даже pадио «Семь На cеми xолмах» у них не играет. Меня подвозят мрачные, сосредоточенные персонажи, слушающие новый альбом Дельфина, в крайнем случае «Ультру», другие при виде меня не останавливаются. Эти персонажи никогда не заводят со мной бесед, не начинают рассуждать о политике, погоде и других вещах, начинающихся на «по». Они не спрашивают (в лучшем случае): «А слышали про библиотеку Мошкова-то? Вот ведь ка-эм-ру охамели, а?» Они не радуются: «Вчера посмотрел новый боевик Мeла Гибсона – круто они этого мужика замочили, а? Только я не понял, он им что, денег был должен?» Они не пытаются втянуть меня в беседу о том, что мне противно, и не объясняют, что двадцать лет тюрьмы для женщины, которая виновата только в том, что сдалась властям, — это еще по-божески, а вообще всех черноразных надо давить. Они только кивают, когда я спрашиваю: «Сто двадцать?» – и делают погромче какое-нибудь «Мы обязательно встретимся, слышишь меня, прости, там, куда я ухожу, весна». Сначала мне было слишком громко, слишком шумно, слишком пафосно. Потом я полюбила Дельфина — хотя бы за то, что его слушают молчаливые люди.
Да, у него плохие, претенциозные тексты, и он беспомощно рифмует что попало с чем попало. «Умру» и «позову», «вода» и «дождя» — ну ладно, последнее можно считать смысловой рифмой. Да, у него нет голоса, а который есть, поражает пэтэшными обертонами: таким голосом хорошо говорить «Ну ты, козел». Да, с вокалом у Дельфина плохо, хотя на «Звезде» он даже что-то напевает, а не просто разговаривает. Но вы их, дельфинов, в живой природе видели? Там они вообще лепечут каким-то ультразвуком, у нас уши не приспособлены, чтобы их толком расслышать.
А ученые считают, что акустические сигналы дельфинов стимулируют у человека выделение эндорфинов. А вот акустические сигналы радио «Шансон» стимулируют только желание кого-нибудь убить.
Зато у Дельфина все в порядке с музыкальной эрудицией, жесткостью и объемностью звука, а также графоманской наивностью такой степени, что это даже кажется милым. «Кровавые теченья», «качаясь на волнах рубинов», «пропадаем в края безбрежные», «бессмертье солнечных ветров», «не держи меня, солнце, пальцами, отпусти за усталыми птицами», – все это прекрасно смотрелось бы в перестроечных русофильских журналах или в осеннем выпуске школьного альманаха под названием «Чувства добрые я лирой пробуждал». «Молоко нежности», которое «выкипает пеною безмятежности», — единственное оправдание Дельфина в том, что за этой музыкой слов не слышно. Как будто они на нерусском, нечеловеческом языке. Звуки природы, песни китов.
Под эти китовые песни хорошо думать о вечном. Вот, например, самое вечное на сегодняшний день: автобиографическая книга Дэвида Бэкхема получила в Британии специальную книжную премию. Не главную, правда, но специальная – это тоже хорошо, учитывая, что в шорт-листе был последний «Поттер», а главная премия досталась учебнику грамматики. А в России объявлен шорт-лист «Нацбеста», в котором не оказалось ни одного романа, написанного футболистом (даже «Байки кремлевского диггера» получили всего один балл и с треском не прошли), и ни одного учебника грамматики. Зато есть Слава Курицын, зачем-то пишущий под псевдонимом, прекрасный (и почти никому, кроме меня, не нравящийся) Пелевин, а еще скандальный Масодов, нескандальный Распутин, Галактионова и «Шишкин лес» Червинского. Из всего этого действительно бестселлером может считаться только Пелевин, потому что все остальное – более или менее хорошо написанная проза, а Пелевин – это еще и хорошо продаваемый брэнд. С другой стороны, идея «Нацбеста» не в том, чтобы присуждать премию хорошо продаваемым книжкам, а в том, чтобы любую будущую конфетку раскрутить настолько, что можно будет ее хорошо продать.
А с третьей стороны, это все неважно, и я еду в этой машине не для того, чтобы обсуждать с водителем «Шишкин лес» или Славу Курицына, эти слова и буквы водителю ничего не скажут. Я просто еду, и мы с водителем молчим. Там, куда я еду, весна.
