Цивилизация
Не сказать, чтобы в советские времена творчество этого художника подвергалось запрету: его работы всплывали на выставках и воспроизводились в альбомах, но от случая к случаю и в гомеопатических дозах. Специалисты знали, любопытствующие что-то слышали, широкие зрительские массы не ведали ни сном, ни духом. Досадный пробел в восприятии русского искусства попытались заполнить только сейчас: ГМИИ имени Пушкина показывает подборку гравюр Фалилеева. Далеко не всю коллекцию (фонды музея насчитывают свыше 500 авторских оттисков и рисунков) и не на своей территории, о чем чуть ниже, но все-таки ощущение репрезентативности от экспозиции остается.
В качестве площадки был выбран выставочный комплекс школы акварели Сергея Андрияки. Место довольно благоустроенное, однако без того культурного ореола, каким обладают залы на Волхонке, и, разумеется, без той посещаемости. Резоны для сотрудничества, конечно, имелись: ГМИИ сэкономил на каталоге, изданном на средства андрияковцев, а имиджу последних как бы сообщилась через партнера некоторая респектабельность. Правда, не очень понятно, что делать обеим сторонам с полученными выгодами, ибо каталог оказался не столь хорош, как думалось, а заемная респектабельность эфемерна. Так или иначе, познакомиться с наследием подзабытого мирискусника можно именно здесь, в доме 17/1 по Гороховскому переулку.
Имя художника не выглядит чужеродным в ряду, перечисляющем знаменитых граверов начала прошлого века, – Остроумова-Лебедева, Нивинский, Кругликова, Фалилеев… При всех различиях они занимались общим делом: переводили печатную графику из разряда второстепенных, обслуживающих искусств в ранг высокого и самодостаточного. Репродукционные функции приняла на себя фотография, и следовало искать новых путей для развития гравировальных техник. В России случился настоящий их ренессанс, и Фалилеев был из тех, кто основательно приложил к этому руку. Первым из наших он занялся гравюрой на линолеуме, да и вообще слыл виртуозом по технологической части. Увлекался новомодными французскими веяниями, за что на время даже был изгнан из Академии художеств (студенческий кружок Фалилеева получил от преподавателей прозвище «Адская палитра»). Бредил японскими гравюрами – так и писал в дневнике: «Они окончательно свели меня с ума», – и восторгался волжскими красотами, многие месяцы проводя в родовом имении Кенчурка под Ярославлем. Одним словом, был «актуальным» художником, что звучит сегодня несколько странно, особенно на фоне упадка искусства гравирования.
Современники весьма ценили творчество Фалилеева, а некоторые и коллекционировали. Поклонником, скупавшим едва ли не все, что выходило у художника из-под пресса, был Николай Романов (не император, а деятель культуры). Именно его усилиями свод фалилеевских работ попал сначала в Румянцевский, потом в Пушкинский музей. На выставке можно если не разделить, то понять восторг собирателя: гравюры прямо-таки сочатся живописными свойствами. Так умели немногие. Автору этих строк особенно понравились листы из альбома «Дождь»: косые черно-белые струи то над Кремлем, то над парижским бульваром, то над поволжскими просторами завораживают, создавая ощущение многоцветья и свежести.
Любопытный раздел составляют переложения классической живописи – полотен Рафаэля, Тициана, Веронезе, Рембрандта – на язык гравюры. Эти листы возникли под влиянием внешних обстоятельств: чтобы заслужить пансионерскую поездку по Европе, следовало представить в Академию репродукции с великих картин. К вроде бы скучной задаче Фалилеев приступил с таким пылом вдохновения, что эти работы интересно разглядывать по сей день. Живопись поселилась в гравюре, художник поселился в Италии. То и дело в экспозиции возникают виды острова Капри и римские развалины, но тогда это еще не было эмиграцией. Фалилеев успел даже побывать профессором ВХУТЕМАСа и только в 1924 году уехал из России навсегда. Упоминавшийся коллекционер Романов получил из Стокгольма две посылки с новыми гравюрами, затем связь художника с родиной оборвалась окончательно.
До конца дней он писал заказные портреты маслом, отбросив амбиции. То, что было им сделано в первой половине жизни, оказалось самым ценным и значительным. Учиться у Фалилеева гравировальному мастерству сегодня как будто и некому, а вот уловить былой трепет созидания способен всякий, если постарается. Какая от этого польза, сказать трудно, зато смело можно говорить об ущербе для внутреннего мира, когда подобными феноменами принципиально пренебрегают.
