Вышел новый роман Владимира Сорокина «Метель» – закрывающий тему метели рассказ о впавшей в спячку России с эпидемиями, путешествием в Китай, великанами, карликами, волшебными предметами и, куда деваться, колодцем с фекалиями.

Это, конечно, Сорокин-ретро: из всех сорокинских произведений «Метель» ближе всего к «Роману», написанному еще в 1980-х. История снова замерла, как будто ее в России никогда и не было: прошло пять поколений после Сталина, на стенах портреты очередного государя и двух его дочек, деревня живет как при Глебе Успенском, бес в который раз водит нас по кругу. Естественно, буйным цветом цветет литература, как всегда в России, когда история впадает в спячку.

Сюжет повести до неприличия по-сорокински литературен.

Все метели, от Пушкина до Пастернака, идут в дело. Путешествующих по частной и казенной надобности тоже не мешает вспомнить, как минимум в диапазоне от Чичикова до чеховских докторов. Вплетается по случаю даже Достоевский с последними минутами приговоренного к смерти — классический монолог Мышкина, разве что в рокерской обработке, выдает под действием наркотика главный герой «Метели».

Сказки плюс вся низовая культура тоже не забыты: великаны, карлики, волшебные предметы, колодец с фекалиями — к сорокинскому сюжету, как к снежному кому, прирастает все.

Уездный эпидемиолог Гарин спешит в деревню, зараженную невнятно прописанной у Сорокина боливийской чернухой. До чернухи доктор не дотянет: наркотики и великан, так некстати разлегшийся на дороге, заведут его прямиком в Китай. Гаринский возница, всю поездку морочивший голову максимами в духе Платона Каратаева, помрет еще раньше — не потому, что интеллигенция в лице доктора заездила, а просто потому, что каратаевская болтливость в народе давно уже не дружит с каратаевской деловитостью.

Что же до самой метели, эту изъезженную тему Сорокин явно закрывает.

Отношения человеческого мира и стихии теперь точно не строятся по принципу «осмысленное — деструктивное». Трудно представить что-то более хаотичное, чем действия сорокинских марионеток: здесь и постоянные кульбиты, и псевдопатетические речи, и демонстративно нелепые сюжетные ухабы, и общая зашкаливающая российская бестолковость.

Зато метель предсказуема и постоянна.

Так же, как и все, что не нуждается в русском человеке, например, самозарождающийся войлок племени витаминдеров (это от их зелья пробивает на Достоевского) или растущие по минутам ногти жертв чернухи.

Одной природы с метелью и сорокинский язык — гладкий, пресноватый; язык, за пределами которого остается все человеческое.

Если признать его выжимкой советской прозы образца 1960—1980-х годов, тогда центральное событие «Метели» нужно описывать как встречу высокой классики с усредненной соцреалистической нормой. После которой у русской литературы, конечно, одна дорога — в Китай.

Владимир Сорокин. «Метель». М., АСТ, 2009.

Livejournal.com

Имя ЖЖ-пользователя	Пароль
Правила использования	Отказ от ответственности

* Для комментирования, пожалуйста, авторизуйтесь

zhdanov-vaniok

(без темы)

Да, язык Сорокина не может быть пресным по определению.

Как
Тема
Комментарий

old-and-ugly

Как так, Ленок? Твоя неправда!

"сорокинский язык — гладкий, пресноватый". Ну вот и докатились? Самый стильный автор последней четверти века стал гладок и пресен. Да уж... Пусть уж, г-жа Рыбакова отметится "Нормой" или "Днем опричника", а потом порассуждаем.
А читать будем эту «Метель» назло...

Как
Тема
Комментарий

Все комментарии (2)...

РАНЕЕ В РУБРИКЕ «ЛИТЕРАТУРА»

	Спасателям тут не место Вышел роман Кормака Маккарти «Дорога», принесший автору «Старикам тут не место» Пулитцеровскую премию и сделавший одного
	Два Иванова спасают Гуттенберга Культура по четвергам: премьера на книжной ярмарке сочинений Алексея и Сергея Ивановых стала хорошим поводом поговорить о
	Тринадцать ножей и бутылка водки Вышли «Советы одинокого курильщика» Максима Кантора – тринадцать карикатурных детективных историй с дубоватым следователем,