Цивилизация
В самый темный час о человеке часто вспоминается самое светлое или самое легкое. Особенно хорошо, если это забавная история, рассказанная им самим.
«Первый день после отпуска, еду на работу, думаю, надо чем-то угостить коллег. Выхожу из метро, а работал я тогда в самом центре, вижу – мороженым торгуют. А ведь лето. Купил ящик, несу на работу, ни на что внимания не обращаю. Вхожу в комнату и так громко: «Девчонки, радость-то какая!». А они на меня перепугано и с осуждением смотрят. Я пока мороженое нес, ничего вокруг себя не замечал. А там танки были. 19 августа 1991 года. Долго потом мне никто не верил, что я не за ГКЧП».
В этом рассказе был весь Юрий Васильевич Голотюк. Даже если что-то было не совсем так, все равно эта история очень его и очень про него.
Он любил угощать – не в честь какой-то даты, а просто так, по случаю. Ему нравилось, чтобы вокруг радовались, просто потому что радость жизни для него была самоценна. И мог, наверное, не обратить внимания на танки в 1991 году – в это время он уже не раз встречал их на улицах городов.
Корреспондент-«точечник» (журналист, работавший в «горячих точках») не очень любил вспоминать про то, что там было. Есть газетный текст — и достаточно. О том, что он видел, можно судить по косвенным обмолвкам: «Вернулся из (называет регион) и меня пробило: питьевую воду в бочке на балконе стал копить, консервами запасаться». Легкость рассказа компенсировала тяжесть воспоминаний. Она на самом деле была немного нарочитая и скрывала не только тяжелые воспоминания, но и редко встречающуюся сосредоточенность. Юрий Голотюк не просто коллекционировал свои публикации, но и собирал архив по всем вопросам, которые считал относящимися к своей компетенции. В конце 90-х годов после публикации одного из текстов в редакцию пришли компетентные товарищи с целью понять, каким образом разглашена государственная тайна. Юрий Васильевич методично раскладывал перед ними вырезки, пока гости не убедились, что все сведения почерпнуты из открытых источников, после чего ушли. Это многое говорит как о собирателе архива, так и о временах.
Трудоголик и бонвиван, болезненно пунктуальный человек с легким взглядом на жизнь, коктейль из иронии и ранимости. Добившись абсолютного признания в своей сфере, в 40 лет он начал профессиональную жизнь почти заново.
Не потому что обстоятельства вынудили, а потому что он решил, что это интереснее. Так он, по крайней мере, об этом говорил.
Может, оно все было и не совсем так, но выяснять теперь не у кого. Если взяться прямо сейчас и начинать собирать рассказы об одном человеке, много повидавшем и много успевшем, то, наверное, получится сохранить хоть что-то. Но ведь это почти невероятный сценарий. Такое, увы, уже сколько раз было: уходит тот, про кого есть что вспомнить. Но сначала не до того из-за переживаний, потом повседневные дела, потом новые обстоятельства — и вот все воспоминания ушли, растворились, смешались с какими-то другими.
Соотношение сделанных и несделанных дел напоминает айсберг: чем дальше, тем больше отложенного на потом. Это же ведь не отказ от дела, это всего-навсего его перенос на более удобное время. Поступить так – проще всего.
Не успел прочитать книгу – потом успеется, не собрался сходить на выставку – так ее снова привезут. И так до бесконечности. Но только вот потом может не наступить.
Особенно это важно в отношениях с людьми, пока соберешься позвонить и расспросить – звонить уже некому.
