Цивилизация
В последнем своем романе «Пелагея и Белый Бульдог» Акунин хотя бы частично рассчитался со своими рабовладельцами и закрыл одну из серий – рыжая сыщица в сексуальном одеянии монашки больше не будет тревожить покой российского читателя.
Последние два романа Б. Акунина – про консультанта Н. Фандорина и инокиню Пелагею – вышли в виде двухтомников. Никакой естественной необходимости этому не было, причина проста – русскую литературу убила построчная оплата. Два тома и стоят в два раза больше одного, а потому можно сделать шрифт покрупнее, поля пошире, межстрочный интервал побольше, а заодно убить в себе редактора и использовать традиционный для нашей словесности метод: прилагательных – шесть вместо одного, вводных предложений – по четыре в каждом абзаце, плюс описания природы, плюс исторические и философские отступления, плюс длиннейшие истории третьестепенных героев по обочине – так, глядишь, копеечка к копеечке, складывается текст, который, несмотря на изрядный размер томов, можно прочесть за три часа чистого времени.
Борис Акунин наврал в очередной раз. Во время оно, когда романы его только начали появляться, он заявил, что в трех сериях будет придерживаться трех разных стилей и способов написания литературы. В «Похождениях Эраста Фандорина» — авантюрный детектив с прогрессом, в современной серии – современный же бульварный роман, в «Пелагее» — нечто вроде Агаты Кристи, интеллектуальная неспешность и провинциальная благостность.
Дудки, ничего подобного, все уже свелось к одному знаменателю, в котором слабоватая интрига сочетается с мерзкими подробностями, жонглированием реалиями «того времени» и современными (в каждом водевиле полагается современная политическая шутка с подмигиванием) и длиннейшими занудными нравоучениями. Что же до разницы между провинциальной неспешностью Пелагеи и остросюжетностю Фандориных, то и ее не случилось — везде прыжки с пистолетами, выколотые и выдавленные глазки и саспенс действуют убаюкивающе, как звяканье спиц.
Остается только тихо и спокойно следить за прихотливым движением мысли великого русского писателя, за тем, как он растолковывает читателям реалии конца XIX века, пересказывает им великие литературные произведения, кокетничает с ними, подбрасывая радость узнавания, и вываливает на них, подобно Саше Бло, содержимое усталого подсознания литературного поденщика.
На этот раз речь в книге идет главным образом о евреях и педерастах, а также о Господе нашем Иисусе Христе. Про евреев в книге говорится много, но легко и анекдотично, главным образом для того, чтобы расшифровать некоторые русские уголовные жаргонизмы, происходящие из языка избранного народа. «Халява», например, это бесплатное молоко, которое раздают сиротам. А так – читайте Шолом-Алейхема и нобелевского лауреата Исаака Башевиса Зингера: евреи – народец грязный, суетливый, вздорный и промеж себя дерущийся.
Про педерастов все не так интересно – испытывает к ним великий писатель естественную неприязнь, но, будучи натурой широкой и либеральной, смешивает ее с жалостью, описывая через губу переодетых в женское платье преподавателей греческого языка.
И совиные крыла над всем этим великолепием распростер Константин Петрович Победин, который из достаточно мрачного персонажа превращен в катастрофического опереточного злодея.
Ну и самое главное, до чего приходится продираться три четверти книги, хотя этот сюжетный ход угадывается с самого начала. Следуя литературной моде XX века, Акунин заявляет, что в Евангелии все переврали.
На самом деле со Спасителем случилась совсем другая история…
Во время чтения последних глав книги волосы на голове шевелятся не переставая, но, дочитав до конца, сложно удержаться от глупого хихиканья и нервных рыданий. И даже то, что по ходу действия куда-то теряются персонажи, а если и присутствуют, их развитие как-то скачкообразно, уже не задевает. И неважно, что одних трупов, совершенно не нужных сюжету, в книге не меньше пятнадцати, и куски между собой связаны слабо, и мотивация какая-то у героев дурацкая… Какие могут быть претензии к автору главы «Евангелие от Пелагеи»?
