Три метода псевдонауки. Как Трофим Лысенко построил лженауку в СССР и похоронил генетику на 17 лет

«Босоногий ученый»: репутация благодаря газетной заметке

До лета 1927 года имя Трофима Лысенко для СССР не значило ничего. Он родился в 1898 году в крестьянской семье в селе Карловка Полтавской губернии, окончил всего два класса сельской школы, затем — училище садоводства и заочно Киевский сельскохозяйственный институт. В 1926 году молодого агронома распределили на селекционную станцию в азербайджанском Гяндже. Станция входила в состав Всесоюзного института растениеводства, которым руководил академик Николай Вавилов, — будущий главный противник Лысенко.

Работа была скромной. Лысенко сажал горох и смотрел, как тот переносит мягкую закавказскую зиму: засеянные поля можно было использовать под зимние пастбища для скота и как «зеленый» навоз — природное удобрение к весеннему севу.

Эту полевую идиллию изменила всего одна газетная статья.

7 августа 1927 года «Правда» опубликовала хвалебный материал о Лысенко. Его автор, корреспондент Виталий Федорович, превратил скромные результаты молодого селекционера в сенсацию. Из его публикации выходило, что Лысенко чуть ли не в одиночку, без ученых книг и удобрений, решил проблему корма для скота в масштабах всего Советского Азербайджана.

Подача была в духе времени. В стране шла кампания по созданию образа «народных гениев» — практиков, которые «университетов не кончали», но в деле смыслят больше профессоров. Лысенко подходил идеально: вчерашний крестьянин, который, по выражению газеты, не изучал «мохнатых ножек у мушек», а «смотрел в корень».

Любопытно, что лично Лысенко журналисту не понравился. Даже в хвалебной статье Федорович описал его мрачным, неулыбчивым человеком, от которого остается «ощущение зубной боли». За все знакомство, отметил корреспондент, Лысенко улыбнулся только раз — когда разговор зашел о вишневых варениках. Журналисту запомнился "угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать".

Но газетный материал заметили там, где нужно.

На молодого агронома обратили внимание крупные чиновники — нарком земледелия УССР Александр Шлихтер и будущий нарком земледелия СССР Яков Яковлев. Лысенко начали приглашать на конференции селекционеров. Так со страниц «Правды» родилась репутация — раньше, чем у Лысенко появилось хоть одно заметное достижение.

Метод первый: ребрендинг уже известного миру открытия

После газетной публикации к Лысенко в Гянджу зачастили посетители, и он в полной мере пользовался вниманием. Свою простую агрономическую задачу он начал поднимать до уровня научной теории о роли температуры в развитии растения.

Суть приема была в обработке семян холодом перед посевом. Озимые сорта обычно сеют осенью: им нужно пройти через зиму. После выдержки на холоде такие семена можно высевать весной, как яровые.

Семена озимых перед посевом несколько дней выдерживали при низких температурах, после чего высевали весной. Лысенко утверждал, что это в разы повышает урожайность.

Сам прием Лысенко не открывал. Воздействие холода на озимые культуры изучали и до него — немецкий физиолог Густав Гасснер описал это явление еще в 1918 году. Вклад Лысенко был не в открытии: в 1929 году он дал давно известному эффекту новое звучное имя — «яровизация», от слова «ярь», весна, — и стал представлять его как собственное достижение.

Говоря современными терминами, это был отличный ребрендинг: знакомое явление получило свежую вывеску.

При этом сами по себе ранние наблюдения Лысенко о влиянии температуры на развитие злаков были небезынтересны. На их основе он сформулировал теорию стадийного развития растений — и эту работу Вавилов в 1933 году назвал крупнейшим достижением в области физиологии растений за десятилетие.

Продвигал очень громко. Яровизацию Лысенко рекламировал всеми силами. Выходил даже одноименный журнал, который он сам редактировал, — и журнал восхвалял и метод, и мудрость самого Лысенко. Постоянно подчеркивалась «коммунистичность» приема, его прогрессивность по сравнению с «буржуазными» способами ведения хозяйства.

Реклама обгоняла результаты. В стране уже сеяли по методу Лысенко, хотя серьезной проверки прием не прошел.

Когда критики на основе строгих подсчетов в нескольких хозяйствах сравнили урожаи, выяснилось: яровизация дает прирост не в разы, а всего на несколько процентов, и это не оправдывает огромных затрат труда.

Яровизация, которую внедряли в колхозах, была свернута еще до войны — из-за чрезмерной трудоемкости при несопоставимо малом результате. Но свое дело для карьеры Лысенко она сделала.

Метод второй: подгонка результатов под заранее известный ответ

Чтобы высокое начальство не присматривалось к буксующей яровизации, Лысенко в 1932 году дал новое громкое обещание: вывести новые, высокоурожайные и неприхотливые сорта зерновых всего за 2,5 года. Обычно на тщательную селекцию нового сорта уходит не меньше пяти лет. Повышенное обязательство было тоже в духе времени — с его лозунгами вроде «пятилетку в четыре года» и стахановскими рекордами.

Команда Лысенко действительно «вывела» несколько сортов в рекордный срок. Сделано это было просто — никаких испытаний не проводилось. Несколько сортов посеяли, а партийных функционеров привезли посмотреть на колосящееся поле. Сделали громкий отчет о рекордном выведении — и на этом все. Большинство этих сортов так и не пошло в производство, не пройдя положенных госиспытаний.

В обход проверки собиралась и статистика успеха. Эффективность яровизации Лысенко подтверждал не строгими подсчетами, а анкетами: председателям колхозов рассылали опросные листы, где те сами, на глаз, сравнивали нынешний урожай с прошлым. В одних хозяйствах урожайность росла, в других не менялась, в третьих падала, а другие факторы в расчет не шли.

Лысенко и не скрывал, что подгоняет процесс под заранее намеченную цель:

Настоящий опыт ставят, чтобы проверить, верна ли догадка, — и готовы получить любой ответ, в том числе опровергающий. Лысенко начинал с нужного ответа и подбирал к нему обстановку: поле для показа, анкету вместо измерения, рекордный срок вместо испытания. Он сам говорил, что не оставил теоретического обоснования многим своим достижениям.

Тот же прием Лысенко повторил и после войны — с «ветвистой пшеницей». Он обещал особый сорт с ветвящимся, а значит, более урожайным колосом. Колосья ветвиться упорно не хотели, но несоответствие идеи и реальности селекционера, как обычно, не смущало. Презентацию проекта устроили специально для Сталина — и она дала нужный результат: в 1948 году Лысенко получил очередной орден Ленина. Сама ветвистая пшеница так и не появилась.

Псевдонаучные исследования Трофима Лысенко продлевали массовый голод, унесший жизни миллионов.

Метод третий: политические ярлыки вместо реальных аргументов

Чем выше поднимался Лысенко, тем чаще он сталкивался с критикой настоящих ученых-генетиков. Спорить с ними на научном языке он не мог — не хватало образования или знаний в области генетики. И тогда в ход пошел третий прием: спор переводили из научной плоскости в политическую.

Ключевую роль здесь сыграл Исаак Презент. К биологии он отношения не имел, зато считался специалистом по марксистской диалектике и филигранно переводил любой вопрос в русло классовой борьбы. Презент готовил для Лысенко идеологически выверенные доклады и долгие годы оставался за его спиной: сам Лысенко в марксизме разбирался слабо, а его выступления при этом были полны отсылок к нужным политическим источникам.

Классическую генетику называли «вейсманизмом-морганизмом» — по именам зарубежных ученых — и характеризовали как направление реакционное, буржуазное, лженаучное. Дальше спор шел уже не о хромосомах и генах, а о благонадежности: генетиков объявляли служителями буржуазной науки, оторванными от нужд страны.

Логику этого приема Лысенко формулировал прямо. Еще в 1935 году, выступая на съезде колхозников-ударников, он заявил: «И в ученом мире классовый враг — всегда враг, ученый он или нет». Партийная верхушка в генетике не разбиралась, зато понимала тот язык, на котором говорил Лысенко — и одобряла его позицию. По расхожей информации, сидевший в президиуме на том съезде Сталин поддержал борца с генетикой репликой: «Браво, товарищ Лысенко, браво!»

После такой поддержки лысенковцы уже не стеснялись. В дискуссиях с оппонентами они смело переходили от научных доводов, в которых были слабы, к идеологическим лозунгам и наклеиванию политических ярлыков. В конце 1930-х подобные обвинения стали по-настоящему опасны: интерес к «буржуазной лженауке генетике» мог обернуться лагерным сроком.

Научная правота переставала иметь значение. Достаточно было повесить ярлык, и оппонент оказывался не коллегой, с которым спорят, а врагом, которого разоблачают. За ярлыками потерялось главное — предмет спора. А он был, и был научным.

О чем спорил Лысенко с генетиками на самом деле

Если убрать политические ярлыки, разногласие сводилось к старому вопросу: передаются ли по наследству признаки, которые организм приобрел за свою жизнь? Ответ на него и показывает, почему лысенковщину называют лженаукой, а не просто другой научной школой.

Генетики отвечали: нет. Наследственность определяется генами, а их материальный носитель — хромосомы. Признаки, которые особь получила под влиянием условий жизни, потомству не передаются. Изменчивость не бывает направленной: мутации случайны и распространяются во все стороны.

Лысенко утверждал обратное. Он отрицал гены как единицы наследственности и роль хромосом как носителя наследственности. По его мнению, наследственность свойственна любой частице клетки, а живые организмы изменяются соответственно окружающим условиям — и эти изменения передаются дальше. Отсюда вырастал и тезис лысенковцев о том, что прививка растений меняет их наследственность.

Само определение наследственности у Лысенко было таким, что генетика как наука лишалась предмета. Он формулировал: «Наследственность есть свойство живого тела требовать определенных условий для своей жизни, своего развития и определенно реагировать на те или иные условия».

Из такого определения не следует, что наследственность проявляется при размножении, в ряду поколений, — а значит, изучать в ней генетике становилось нечего.

Генетики в дискуссиях 1930-х годов — Вавилов, Серебровский и другие — приводили факты, доказывающие и существование генов, и роль хромосом, и ненаследуемость приобретенных признаков. Эти аргументы лысенковцы игнорировали, отвергали с идеологических позиций, а нередко просто не могли в них разобраться.

Окончательно вопрос был закрыт уже в 1950-е годы, за пределами этого спора. В 1953 году была расшифрована структура ДНК, и стало ясно, как устроен и работает ген. Но к тому времени советская генетика была уже разгромлена.

Как Лысенко «похоронил» генетику на 17 лет

В 1934 году Лысенко избрали действительным членом Академии наук УССР, в 1935-м — в члены ВАСХНИЛ, в 1938-м — президентом ВАСХНИЛ.

К концу 1940-х у Лысенко уже было все, чтобы перейти от споров к разгрому. Он обратился за поддержкой на самый верх — написал письмо Сталину, а затем добился встречи с ним. Итогом стала августовская сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ), прошедшая 31 июля — 7 августа 1948 года.

Сессию задумывали не как научную дискуссию, а как «парад победителей». Незадолго до нее выборы новых академиков ВАСХНИЛ отменили, а взамен утвердили список, лояльный Лысенко. В зале его противники все же выступили — генетики Иосиф Рапопорт, Сос Алиханян, Антон Жебрак, эволюционист Иван Шмальгаузен, ботаник Петр Жуковский.

Последствия наступили сразу.

Учебные курсы по генетике закрыли, книги по ней изъяли из библиотек и уничтожили. Самих генетиков и близких им биологов начали увольнять — некоторые месяцами оставались без работы.

Лысенко и Вавилов

Лысенковцам в вину ставят не просто увольнения видных научных деятелей, а пособничество в репрессиях целого ряда ученых, и особенно Вавилова.

При жизни ботаник, генетик и селекционер, академик Николай Вавилов объездил с экспедициями десятки стран, собрал крупнейшую в мире коллекцию семян культурных растений. Поначалу он поддерживал Лысенко, но когда тот скатился в явно антинаучную деятельность, стал критиковать.

В 1940 году Вавилова арестовали в том числе за то, что он якобы продвигал «заведомо враждебные теории» и вел «борьбу против теорий и работ Лысенко». После его ареста Институт генетики АН СССР возглавил Лысенко.

Вавилова приговорили к высшей мере наказания, которую после заменили на 20 лет заключения. Но в 1943 году Вавилов умер от голода и болезней в саратовской тюрьме.

Здесь важен нюанс: прямых доказательств того, что Лысенко лично писал доносы на Вавилова, до сих пор нет. Хотя докладную записку Вячеславу Молотову, после которой Вавилова арестовали, писал его сподвижник Исаак Презент. И ряд историков считают, что арест вряд ли был бы возможен без санкции Лысенко.

По данным генетика Ильи Захарова-Гезехуса, из одних только вузов после сессии 1948 года уволили 127 преподавателей, среди них 66 профессоров. Преподавание генетики в стране прекратили на 17 лет — до первого полугодия 1965 года. Исследования начали понемногу возвращаться раньше, во второй половине 1950-х.

«Я вобью осиновый кол в могилу генетики». Почему у Лысенко получилось ввести всех в заблуждение

Остается главный вопрос: почему эти приемы вообще сработали? Громкая подача, опыт под нужный ответ и политический ярлык не сделали бы из агронома диктатора биологии, если бы не время и обстановка.

1. С конца 1920-х сельское хозяйство страны стало ареной рискованных экспериментов: коллективизация и раскулачивание обернулись резким падением продукции и массовым голодом. Брать ответственность за провалы власть не желала и искала виноватых — сначала «кулаков-вредителей», затем ученых-аграриев, которые «отстают» и «не перестраиваются». Под эту роль удобно подходили генетики во главе с Вавиловым.

2. К тому же число сельхознаучных учреждений в эти годы росло лавинообразно, и обеспечить их квалифицированными кадрами было невозможно — в науку хлынул поток честолюбивых и малограмотных недоучек, агрессивно настроенных против «буржуазных» специалистов. Именно их и возглавил Лысенко.

3. Сработал и научный фактор. К 1930-м годам генетика обогнала смежные области биологии и другие естественные науки: свойства гена были непонятны ни биологам, ни химикам, ни физикам — и в дискуссиях генетики не получали от них поддержки. Положение изменилось только в 1950-е, после расшифровки ДНК.

4. Свою роль сыграла и фигура самого Лысенко. Вавилов и создатель московской школы генетики Николай Кольцов с их непролетарским происхождением, дореволюционным образованием и связями с зарубежными коллегами выглядели для власти социально чуждыми. А Лысенко — вчерашний крестьянин, «народный академик» — оказался «своим».

5. Вдобавок он умел говорить с советскими руководителями на понятном им языке и обладал даром убеждения.

Развязка наступила, когда изменилась обстановка наверху. В 1955 году крупнейшие ученые страны направили в руководство «Письмо трехсот» с резкой критикой Лысенко. Генетику начали поддерживать физики-атомщики: им важно было знать, как радиация влияет на наследственность, — и под «атомным зонтиком» исследования по генетике стали восстанавливаться.

Но окончательно влияние Лысенко рухнуло лишь после отставки его второго покровителя во власти, Хрущева. В 1965 году Лысенко сняли с должности директора Института генетики АН СССР. Но до этих пор он получил три Сталинских премии, 8 Орденов Ленина, Героя Социалистического труда и медаль «За трудовую доблесть».

Кем же он был — расчетливым шарлатаном или фанатиком?

Историки науки разводят два понятия: лысенкоизм — систему ненаучных взглядов, и лысенковщину — социальное явление, административно-репрессивное преследование оппонентов.

Вердикт эпохи

Академик Андрей Сахаров на заседании Академии наук СССР в 1964 году сказал о Лысенко и его стороннике Николае Нуждине: они «несут ответственность за те позорные и тяжелые страницы в развитии советской науки, которые в настоящее время, к счастью, кончаются».

Генетик Илья Захаров-Гезехус, лично общавшийся с Лысенко, считал, что сознательным шарлатаном тот не был. Его, по словам ученого, скорее можно назвать человеком с параноидальным типом личности, слепо верящим в то, что проповедует.

Конечно, это не оправдание. Методы, которыми Лысенко и его сторонники подавляли оппонентов, осуждают однозначно — и именно они, а не научные заблуждения стоили стране целого поколения в биологии.