Осенью 1991 года в условиях начавшегося распада СССР руководство Чеченской Республики заявило о выходе республики из состава СССР и РСФСР и о государственном суверенитете.

В сентябре вооруженные боевики под руководством бывшего генерала советских ВВС Джохара Дудаева захватили административные здания, радио- и телецентр. По сути, произошел государственный переворот, и по итогам выборов 27 октября Дудаев стал первым президентом и верховным главнокомандующим Чеченской Республики Ичкерия.

С этого момента Чечня стала фактически независимой от Москвы территорией. В течение нескольких месяцев чеченские вооруженные формирования захватили оружие из расположенных в республике складов Минобороны.

В декабре 1994 года правительство приняло постановление о разоружении вооруженных формирований силовыми методами, а 31 декабря федеральные войска начали штурм Грозного, в результате которого город был почти полностью разрушен. Первая чеченская война, официально – восстановление конституционного порядка в Чеченской Республике, продлилась с 11 декабря 1994 по 31 августа 1996 года. Погибли несколько десятков тысяч мирных жителей, не менее 4 тыс. российских военнослужащих.

Чеченский конфликт привел к волне терактов по всей России: захват заложников в Будённовске, теракты в Кизляре и Первомайском. Требования боевиков, как правило, сводились к признанию независимости Ичкерии и выводу федеральных войск из республики.

6 августа 1996 года федеральные войска оставили Грозный после тяжелых оборонительных боев, понеся большие потери. 31 августа 1996 года были подписаны Хасавюртские соглашения о прекращении боевых действий. Итогами первой кампании стали вывод российских войск, массовые разрушения и жертвы и фактически независимость Чечни до второй чеченской войны, которая длилась с 1999 по 2009 год.

С 4 по 16 сентября 1999 года по России прошла новая серия терактов – в дагестанском Буйнакске, в Волгодонске, в Ростовской области и в Москве взрывали жилые дома. После этого 30 сентября 1999 года федеральные войска снова вошли в Чечню. За несколько месяцев «контртеррористической операции» армии удалось установить контроль над большей частью республики и, по сути, ликвидировать независимую Ичкерию. Однако теракты в России продолжались. Так, в 2002 году боевики захватили заложников в Москве в Театральном центре на Дубровке, в 2004 году произошел захват заложников в бесланской школе №1 в Северной Осетии.

1 сентября

9:05Группа из 32 террористов на двух автомобилях въехала во двор средней школы №1 Беслана, где в это время проходила торжественная линейка, посвященная Дню Знаний

Стреляя из автоматов, террористы окружили собравшихся во дворе людей и загнали их в здание школы, некоторым удалось покинуть территорию школы

Двадцати учащимся и сотрудникам школы, укрывшимся в котельной, удалось освободиться через пролом в стене

9:25В заложниках оказалось около 1100 человек, большинство из них были согнаны в спортивный зал. Двое заложников убиты. Террористы забаррикадировали окна спортзала и входные двери, заминировали зал

11:00–11:30Муфтий Северной Осетии Р.И. Валгасов, представитель муфтията, владеющий арабским языком, и представитель ФСБ В.Г. Зангионов направились с белым флагом в сторону школы. Террористы обстреляли их, вынудив вернуться

Через заложницу террористы передали записку, в которой заявили, что вести переговоры будут только с президентом Северной Осетии Александром Дзасоховым, президентом Ингушетии Муратом Зязиковым и детским врачом Леонидом Рошалем

Силами МВД созданы два рубежа оцепления вокруг школы, осуществлено блокирование района. Проведена эвакуация жителей из близлежащих домов

16:00–16:30В здании школы раздались взрыв и выстрелы. В результате взрыва погибли 5 или 6 заложников

Первый телефонный контакт с террористами. Террористы подтвердили прежние требования и изложили правила, за нарушение которых будут расстреливать заложников

17:00–17:30Террористы вели беспорядочный огонь из автоматического оружия и подствольных гранатометов по территории, прилегающей к школе. Из окна школы террористы выбросили несколько тел убитых заложников

17:30–18:00Шести заложникам удалось совершить побег

20:00–21:00Доктор Рошаль вышел на связь с террористами. Они вновь настаивали на одновременном участии в переговорах Дзасохова, Зязикова, Рошаля, а также советника президента РФ Аслаханова. Это предложение отвергнуто с российской стороны. Встречные предложения отвергались террористами

Ира Гуриева

Дочь преподавателя истории в школе №1 Беслана Надежды Цалоевой-Гуриевой, выпускница школы Беслана 2014 года, первокурсница РНИМУ имени Н.И. Пирогова. 1 сентября 2004 года она перешла во второй класс

– В школе я была со своей мамой, братом и сестрами. Я шла во 2-й «Б», моя двоюродная сестра Аня – в 5-й, сестра Вера в 6-й класс, а брат Боря в 9-й. Мы, как всегда, пришли раньше всех – как все учительские дети. Вышли на линейку, построились. Я стояла сзади, мне ничего не было видно. Включили музыку. Вдруг в какой-то момент музыка выключается, начинается стрельба, какая-то суета. Все побежали к школе, я тоже. Очень долго искали ключ от дверей, никто не мог открыть эти двери. И была очень страшная давка. Я помню, все кричали, орали, я вообще не понимала, что происходит.

В какой-то момент я повернулась назад и увидела людей в камуфляже с автоматами. Но я не понимала, кто это. Уменя в голове не укладывалось, что такое может быть. Террористы уже злились, начали под ноги всем стрелять. Тогда люди полезли в окна. А двери открыли попозже. Мы зашли в школу, все разбежались по зданию, кто куда. Я тоже куда-то побежала, забежали в класс, и все, кто был в классе, сидели под партами и кричали. Террорист зашел и говорит: все выходите отсюда. И какая-то бабушка закричала «Отпустите нас» и заплакала. Но они погнали нас в спортзал. Когда мы зашли туда, я увидела свою двоюродную сестру и говорю: давай найдем маму. А мама всех рассаживала, старалась успокоить, чтобы не было паники, чтобы дети нормально себя чувствовали.

Часа через два нас начали минировать. Тут нас нашли брат с сестрой. Все было в бомбах, они висели на баскетбольных кольцах, как гирлянды. Под ногами у нас была очень большая бомба, а рядом – ученический стул, и на нем были батарейки, смотанные изолентой, и провода от бомб шли туда. Рядом с нами на этой большой бомбе сидел террорист. Дверь забаррикадировали. Сколько всего было бомб, сложно сказать. Очень много. В кольце было по две, наверное. От кольца до кольца, может быть, штуки четыре висело. Еще эти большие. Они были обмотаны коричневым скотчем, видимо, самодельные, с болтиками внутри.

Дети очень хорошо себя вели. Если что-то было не то, учителя, взрослые сразу как-то их в чувство приводили. Когда у меня начиналась истерика, мама меня по щекам била, чтобы я в себя пришла.

С краю сидел один мужчина. Когда двери еще не закрыли, он встал и побежал. Его сразу застрелили.

Боевик на бомбе постоянно читал Коран, молился, водой мыл ноги. Он говорил, что они мстят нам за что-то. Если честно, я не очень хорошо помню. Мне кажется, многие из террористов не знали вообще, зачем они сюда идут. И вообще, мне кажется, многие удивились, что там было столько детей. Потому что кто-то слышал разговор между террористами, мол, зачем мы сюда пришли, мы не договаривались, что тут детей будет столько. Все плакали, ужасный был шум в зале, очень жарко.

Потом начали мужчин выводить. И уже вечером брату стало плохо. У него была температура, он вообще не хотел идти в школу, но они должны были выступать на линейке с сестрой. Маме потом стало тоже плохо, мы ее обмахивали вместе.

Террористы постоянно злились на то, что такой шум в зале, все разговаривают, плачут. Они били прикладами в пол, стреляли в воздух, чтобы все молчали. В первый день и первую половину второго дня мы еще боялись их. Но потом никто на угрозы не обращал внимания, было уже все равно. Было одно желание: чтобы мы вышли отсюда. Живыми, мертвыми – лишь бы это закончилось.

На второй день нас перевели в другой зал, в тренажерный. Там было очень прохладно, хорошо. Но наc не пускали в туалет. Воду пить не давали, но там мы как-то все равно умудрялись. Уже невыносимо было сидеть, все болело. Мочились под себя. Я очень хотела в туалет. Мама говорит: под себя. Я говорю: мам, нет, ну как… Но потом уже все, не могла больше терпеть и пописала под себя.

Я помню маленького мальчика, который погиб. Ему совсем мало было, ну, два-три годика. И он постоянно хотел пить, постоянно ныл, плакал. И он писал и пил мочу, и уже нечем было писать, а он все равно пытался...

На третий день рано утром мы вернулись в спортзал, и единственное свободное место было в центре зала, там, где сейчас цветы. Прямо над нами висела бомба. Я уснула. Проснулась от первого взрыва. Встала и вижу – все бегут в окна, в двери. Смотрю – сестра мертвая. Я маме говорю: мам, я тоже побегу. А там сидел террорист. Он не в камуфляже был, а в спортивной одежде, сидел с оружием, и я не могла пройти мимо. Так мы смотрели друг другу в глаза: он на меня, а я на него. Какая-то женщина увидела это, притянула меня к себе, обняла и глаза мне закрыла. А он убежал в дверь. Потом слышу, мама меня зовет – террористы сказали всем, кто остался живой, идти в столовую. Мама зовет, а я не могу из-под женщины вылезти – то ли она умерла, и мышцы застыли, то ли просто меня сильно держала. Мама помогла мне выбраться, и мы пошли в столовую.

Самое сильное, что я оттуда вспоминаю, это запах тления. Мне часто этот запах слышится, даже в метро недавно в Москве, когда шли ремонтные работы, или когда сваривают железо. Только я его чувствую – у меня сразу школа перед глазами, сразу вспоминается. Еще помню, что, когда шла, было мягко под ногами. Я потом уже осознала, что могла идти там по людям, по мертвым, живым. Места не было свободного, все просто шли по людям.

По ошибке нас завели не в тот кабинет, и там был кошмар. Мертвые, обгоревшие люди, кровь. Помню, что тогда мне было очень страшно, я закрывала глаза, чтобы этого не видеть. И около окна наш физрук, Иван Константинович с террористом дрался, выхватил у него автомат, и террорист его застрелил. В коридоре и столовой тоже все уже мертвые были. На полу было много разбитого стекла. Мама взяла противень, и мы с сестрой на него сели. Она сказала, что сходит в спортзал за братом, потому что он еще был живой. Мы сидели, ждали, рассматривали друг друга, у кого какие раны. В общем, кошмар какой-то. Когда пришла мама, мы даже не спросили у нее, где брат.

Террористы сказали детям встать на окна и кричать: «Не стреляйте, здесь дети!» Аня встала, а я не хотела. На окнах в столовой были решетки, и одна из них отошла от стенки. Другой наш физрук, который живым остался, ее снял с подоконника. Повариха Сима сказала нам, что спрыгнет сейчас вниз, а если ее убьют, то чтобы никто больше не пытался прыгать. Но внизу мы увидели каску, видимо, спецназовца, и все начали выпрыгивать. Я стояла очень долго на подоконнике и боялась прыгать. Внизу спецназовец стоит, на меня смотрит, руки протянул ко мне и говорит: давай. А я боюсь, не могу. Помню его голубые глаза, его щетину. В конце концов, мама меня вытолкнула, потому что зашел террорист в столовую и пустил пулеметную очередь. А мама затем выпала из окна.

Дальше нас вели через курятник – помню, куры дохлые валялись, из него мы попали в жилой дом. В этом доме мебель была похожа на бабушкину. У меня, наверное, бзик какой-то был, я подумала, что я у бабушки, начала рыться по шкафам. Внизу в шкафу я нашла компот, мой любимый вишневый компот. Я сразу его достала, открыть ничем не могу. Тогда спецназовец взял банку и дырки в крышке сделал. Спецназовец, такой большой-большой, толстый, говорил, что нужна «скорая помощь», потому что на диване сидели два ребенка, они были полностью замотаны бинтом, только глаза были видны. Мне очень страшно было на них смотреть. Приехала «скорая», нас туда посадили, дальше я ничего не помню.

Очнулась в каком-то полевом госпитале, в зеленых палатках, мне делали укол. Когда везли в больницу, я лежала на носилках, и со мной рядом было тело – то ли женщина, то ли мужчина, не знаю, оно было полностью обгоревшее, запекшаяся кровь. Я лежала и очень боялась смотреть. А голова уже затекла в одном положении, я хотела развернуться, а там это лицо. Над нами сидел врач, мужчина, он мне платком закрыл лицо, чтобы я не видела тело. В больнице уже все было круто. Все опекали, бегали за нами. Возле меня было очень много медсестер, медбратьев. Потом тетя с дядей меня нашли.

Когда нас пересаживали в другую машину по дороге в больницу, я маму потеряла. Ее я увидела только 7-го числа, когда меня забирали. Лежу и смотрю: заходит толпа, и мама, вся в черном, еле-еле ходит. Я у нее спросила: а где Боря? Она сказала, что Бори больше нет. Я как-то не осознала тогда, что их похоронили уже. Про Веру я знала, что она мертвая, я ее видела. Потом я узнала, что 6-го числа их похоронили, а 7-го числа забирали меня. Я обижена на маму за то, что меня раньше не забрали. Но когда я лежала в реанимации, в больнице, я вообще про всех забыла. Я только постоянно ковырялась в волосах, в ушах у себя, там мусор какой-то был. Я подушку поднимала, а на ней все черное, пепел.

Многие из выживших не хотят об этом вспоминать. Это тяжело. Кому-то уже надоело, потому что очень часто, почти каждый день, кто-то звонит, берет интервью… Очень многие дети не смогли потом в школу ходить. У нас есть девочка, она сейчас в 11-м классе только. Она должна была с нами закончить, но целый год не ходила. Многие были на реабилитации, в больницах. Другая девочка с нами школу закончила, в нашем выпуске, но она вообще не ходила в школу все эти годы. Просто боялась. Числилась в школе, какие-то экзамены сдавала – и все. То есть все эти годы боялась.

Этим летом я поступила в Пироговку, жизнь продолжается. Активно занимаюсь волонтерством. В июле мы провели десять дней с 28-м Московским интернатом. Все началось с того, что ребята из благотворительной организации «Дети Марии» начали приезжать к нам в Беслан и заниматься со школой, с нашим классом в особенности как с самым тяжелым. И несколько лет мы ездили тоже как дети, а потом все выросли и стали ездить в их лагеря как волонтеры.

А того спецназовца, если честно, я ищу. Помню голубые глаза, щетину, закатанные рукава. Мы знаем спецназовцев, дружим с ними, и знаем, какая группа там была, общаемся с командиром этой группы. Но они не говорят, кто это был. Как-то объявился один мужчина, спецназовец из той группы, говорил, что он тоже вытаскивал девочку, может быть, это была я. Не знаю. Я очень хочу ему передать спасибо.


Смотреть целикомЗакрыть
Илона Газданова

Выпускница ГБОУ СОШ Беслана 2014 года, первокурсница РАНХиГС. 1 сентября 2004 года перешла во второй класс

Я жила далеко от школы, но бабушка решила отдать меня именно в эту школу – она считалась лучшей в городе. Она самая старая в Беслане, и тут всегда были прекрасные учителя. 1 сентября мама, ее зовут Альмина, отпросилась с работы и повела меня на линейку. На линейке наш завуч, Елена Сулидиновна Касумова, стала представлять классы. Мы построились. Мама хотела пойти в магазин купить что-нибудь в подарок учителям, потому что утром мы не успели – проспали. Но, видимо, что-то ее остановило, и она не стала меня покидать. Я стояла на линейке и услышала выстрелы. Сначала я подумала, что это лопаются шарики или фейерверк. Потом услышала крики. Мама сориентировалась и стала как-то выводить меня. Сначала она пыталась пойти со мной назад… Но там стояло человек пять в масках с оружием, которые говорили: заходите в зал. Мы пошли в другую сторону. Но и там стоял террорист, который никуда нас не пустил. Всех погнали в спортзал.

Охраны в школе не было вообще. Был один милиционер, женщина, и все. Хотя по республике было предупреждение, что скоро готовится теракт. И когда мы бежали с мамой уже в зал, я видела, как уже в школе сидели боевики и спокойно переодевались. Наверное, все-таки сначала они были в гражданском и переодевались, я видела, в спортивную форму. Заряжали оружие. Я вообще так удивилась, но террористов было очень много на самом деле. Человек пятнадцать там точно внутри сидело, все в масках.

Нас загнали в зал. Одного мужчину расстреляли в первый же день. Ему сказали: заведи людей в зал и успокой их. Я была маленькая, естественно, из-под ног многое не видела. И после того, как он… я не помню, что он сказал, но, видимо, он обращался к нам. Он повернулся, произнес что-то, потом раздался выстрел, он упал, и вокруг почти сразу разлилась лужа крови. А мы все стояли долгое время. Где-то около часа еще стояли, потому что не могли никак зайти и разместиться. То есть, я думаю, они (боевики) сами не знали, что с нами делать и как нас рассадить по всему периметру зала. Все окна и двери были замурованы. Во всех классах к окнам наваливали парты и стулья, чтобы не было ничего видно, и так по всему периметру школы. Для этой работы использовали мужчин. Потом многих из них убили. Их убивали в одном классе, выкидывали со второго этажа, они падали вниз.

Я испытала очень глубокий шок, но вела себя сдержанно, потому что понимала: устраивать истерику опасно. Приходилось сдерживаться ради себя, ради мамы, хотя было очень сложно.

Какая-то часть террористов сидела на крыше, кто-то – в здании. Они были повсюду. Практически сразу начали вешать бомбы, от одного баскетбольного кольца до другого. В основном это были бутылки, скрепленные веревкой, они были тяжелые и оседали вниз почти над головами людей. Среди тех, кто устанавливал бомбы, был один очень молодой парень, по голосу ему было лет двадцать пять, высокий такой голос, юный. Было видно, что он у них новенький, он боялся чего-то. Но он делал все оперативно, работал в основном в нашей части зала. В пристройке рядом были тренажеры и туалет… И этот молодой террорист стоял рядом. Мама на второй день попросила его: пожалуйста, можно в туалет? Он нас пустил, аккуратно. Там мы попили. Я, правда, боялась, но мама нет. Мы это сделали быстро, он сказал: чтобы вас никто не видел, если что, я просто пустил вас в туалет.

В зале все время стояла женщина в красном с ребенком на руках. Он очень плакал, потому что невозможно было спать, слишком жарко, и она стоя убаюкивала его. Также рядом со мной сидела женщина с грудным ребенком. Они просто пришли на праздник. То есть никто не шел в школу, никто не должен был… Так вот, эта женщина была его няней. Но ребенок, слава богу, оказался очень спокойным. Он как будто все понимал и вел себя очень тихо, почти не плакал.

Я сидела рядом с мамой и иногда облокачивалась на стенку – она была прохладная. В зале было жарко, и пришлось снять с себя вещи. Я хорошо помню, как сняла свои новые босоножки и отложила в сторону. С того места мы больше никуда не двигались, все три дня просидели здесь.

На вторую ночь была гроза. Гремел сильный гром, сверкали молнии. Террористы тоже, видимо, боялись чего-то, думали, что начинается штурм. Такого грома, наверное, до сих пор я еще не слышала за все эти десять лет. Время от времени я чувствовала запах мочи.

Когда утром 3-го числа прогремел первый взрыв, мы с мамой спали. Проснулась я от грохота, сверху на меня падали горячие осколки. Я увидела раны на своем теле. Я разбудила маму, мы поднялись и попытались выбежать через первое окно. Но людей было так много, и все ринулись именно туда.

Я хорошо помню, что по всему полу лежали взрослые и дети. Кто-то был без ноги, кто-то без руки, где-то было просто тело без ничего. Мертвые. От взрыва их просто разорвало. И через них надо было перешагивать. Эта картина, наверное, была несколько лет перед моими глазами чуть ли не каждой ночью – как я перешагиваю через эти трупы и бегу к окну.

Там, где висела шведская стенка, начался сильный пожар. Там сидел наш сосед по дому, у него была жена с ребенком. Когда я выбегала, я посмотрела в ту сторону и просто увидела ее, как она горела. Она кричала. Я помню ее посреди этого пламени. Это был ужас.

Выбраться через первое окно у нас не получилось, и мы стали пробираться ко второму. Мама посадила меня на подоконник и сказала: прыгай. Расстояние там было для меня, маленького ребенка, очень большое, но я не задумываясь спрыгнула. А она кричала: беги. Там был еще один корпус (сейчас его нет), где располагался 1-й класс. Мы побежали за него. Я помню, как бегу и оглядываюсь на маму. Снайпер с крыши автоматной очередью стрелял по всем, кто бежит. Отчетливо помню, как пули отскакивали от земли. Впереди меня бежали старшеклассник со старшеклассницей – видимо, брат с сестрой. Снайпер попал мальчику в спину, тот падал, девочка пыталась его тащить. Я не смогла ему помочь, так как мама меня догнала, взяла за руку и быстро потащила за гаражи. Мы спрятались и забежали в какое-то здание, на первый этаж, прямо в квартиру, которая была напротив. Двери были открыты, и мама увидела наших. Там были омоновцы, один из них сказал нам забежать в ванную и лечь в нее, потому что пули попадали в стекла. Из ванной я слышала, как разбивались стекла, и плач ребенка.

Снайпер сидел на крыше, у него было очень удобное место – обзор на все 360 градусов. Его очень долго не могли устранить. Думаю, он погубил много детей, пока они бежали. Он стрелял им в ноги, в спины.

Из моего класса погибло несколько детей. Погибла моя учительница со своей старшей дочкой. Из родных, слава богу, никто не пострадал. Мы были только с мамой там. Слава богу, остались живы. У всех была контузия сильная. Как у меня, так и у мамы. Только у мамы намного сильнее. Во-первых, стали плохо слышать, начались частые головные боли. Кроме того, все это со временем сказалось на работе внутренних органов.

Если честно, первое время после теракта мне было очень трудно. Мама первые несколько месяцев все занятия в школе постоянно была в коридоре. Ей выносили стул, и она сидела смотрела на меня. Я не могла ее отпустить, мне было страшно.

Когда мы пришли первый раз в школу и она стала уходить, у меня началась истерика, я ее никуда не пустила. Точно так же было и второй раз. Так что ей пришлось бросить работу и быть со мной.


Смотреть целикомЗакрыть
Дзера Будаева

Выпускница МЭУ им. Плеханова по специальности «Международные экономические отношения». Заложница, 1 сентября 2004 года была в пятом классе.

Расскажи, пожалуйста, чем ты сейчас занимаешься.

– В этом году я закончила Московский экономический университет имени Плеханова. Начну работать. Жизнь продолжается. Сейчас живу в Москве, в Беслан возвращаться не планирую. Слишком много плохих воспоминаний. И хоть и есть хорошие, но эти слишком сильные. Несмотря на то, что прошло десять лет.

– А когда ты переехала в Москву?

– Я переехала в восьмом классе. Нас с братом папа отправил учиться в лицей Ходорковского. Туда как раз принимали детей после теракта в Беслане, и я там продолжила учебу. Потом приехала в Беслан на год, тут закончила экстерном и опять уехала в Москву.

– А много в этом лицее было учеников вашей школы?

– Человек двадцать. Где-то полгода после всего, что произошло, я восстанавливалась, лечилась. Потом переехала во Владикавказ. Уехали мы, чтобы это все не видеть... Пока мы продолжали жить в Беслане, ездили по другой дороге, чтобы лишний раз не вспоминать.

– Расскажи, пожалуйста, как все происходило?

– Я тогда перешла в пятый класс. В пятый «Б». В то утро мы собрались, я, мой старший брат, младшая сестра Лера, ей было три года, и мама. Брат учился в другой школе. Мы сначала завезли его, потом должны были завезти маленькую к няне. Но из-за того, что мы не успевали на эту линейку, мы ее взяли с собой. Когда мы пришли, я пошла дарить розы своим учителям. А мама пошла на общую линейку. Я должна была нести такое сердечко, там было написано «Первый «Б» – это были первоклашки, которых брала моя классная руководительница после нас. Когда все это начиналось, я стояла там, где раньше была начальная школа. Мы ждали своего выхода с воздушными шарами. И тут мы слышим шум… Прямо с моей стороны забежала пара человек. Мы не поняли, что происходит. Дети разбежались, я еще в растерянности стою, не знаю, куда деться. Убежать не могу, потому что один мужчина стоял рядом. И мама тут с Лерой. Я посмотрела, куда все побежали, и тоже побежала в сторону спортзала. Там же увидела маму. Повезло, что я их сразу нашла. Потом нас загнали в помещение. Через окна все полезли в школу, столпились в коридоре. Подошел боевик – мы как раз стояли у стенки – и говорит маме: «Давай, показывай, где спортзал». Ну, она-то понимала, что происходит. Говорит: «Я не знаю, первый день перевела ребенка в школу, я не знаю, что тут где вообще». Но кто-то другой им показал, и нас начали загонять в спортзал. Я думала, что нас час подержат, наверное, мы все пойдем домой и все будет хорошо. Сначала мы сидели в центре зала. А через пару часов маме стало уже очень тяжело сидеть. Мы направились в туалет…

– Тогда еще выпускали?

– Да, в первый день, через пару часов после захвата, выпускали в туалет. На обратном пути мы увидели у шведской лестницы, у входа в зал нашу соседку. Она только перевела свою дочку в пятый класс из другой школы. Мы сели рядом с ними. Сидели так очень долго. Насколько я помню, я не теряла сознание, но сейчас понимаю, что это, скорее всего, было нереально. Лера была с нами, она уснула. И она на протяжении всех трех дней, пока она была у мамы на руках, просто лежала, спала, была без сил. Она ничего не требовала, не плакала, просто лежала у мамы на руках. Как только мама пыталась ее передать мне, она сразу подскакивала: нет, не ты, только мама. Мама сказала мне снять крестик – боялась их спровоцировать, мы сидели прямо около боевика.

Что я помню о боевиках. Сейчас я отчетливо понимаю, что многие не знали, на что они идут. В самом начале раздавали воду, и мама с нашей соседкой одну бутылку спрятали за спину. И потом, вечером, когда дети захотели пить, они начали просить, можно ли дать им попить. Один из этих боевиков оглянулся, посмотрел, кто где стоит – ближе к ночи главари уходили, — и говорит: пока не видят, только быстро.

– То было похоже на сочувствие?

– Ну, да. Больше я его в зале не видела. Во второй день нас с мамой отвели в другой кабинет и включили нам телевизор. Чтобы показать, мол, смотрите, что о вас говорят. Как раз в этот момент Рошаль выступал во Дворце культуры. Он говорил, что дети могут прожить без еды семь дней, что-то около того. Ну, в общем, что за нас переживать не стоит. Естественно, мы уже никакие были в тот момент.

– Зачем они вам это показывали?

– Ну, как будто они не такие плохие. И говорили, что взрывы, которые мы слышали в школе, и школу даже шатало пару раз, – что это наши нас бомбят и что благодарите свое правительство за то, что они вас продали. Ну, и смотрите, мол, как говорят, что за вас не нужно беспокоиться. На второй день мы уже не пили. Уже как-то ничего и не хотелось. Мы просто сидели, и уже не верилось, что мы выйдем.

– Вы вообще ничего не ели?

– В первый день кто-то нашел финики. Я до сих пор финики в рот не могу брать. Они сладкие были, от них еще больше пить хотелось. Потом помню, что у кого-то были духи с собой, и вот этот флакон где-то завалялся среди нас. Это были духи «Дольче Габбана». Я этот запах тоже не переношу. Нам давали его нюхать, чтобы мы не теряли сознание. Потом, на второй день, чтобы не терять сознание и хоть что-то пить, мы пили мочу.

А когда пришел Аушев, когда он детей вывел, мама Леру понесла. Но из-за того, что она была крупная, ее не выпустили. Они не поверили, что ей три года. А она ее хотела просто передать, чтобы Леру вынесли, и остаться со мной.

Уже потом я читала, что Ходов был из боевиков самый жестокий, самый ужасный. С нами же нет. Он нас подышать пустил. На третий день мама его спросила, можно посидеть на лестнице подышать – в спортзале дышать было нечем. И он нас пустил на лестницу. Мама говорит: там с нами еще есть ребенок, можно я его тоже приведу? И мы зашли, взяли соседскую девочку, вывели ее и сидели, дышали. Тогда я и увидела, что все окна, все двери были забаррикадированы, невозможно было никуда просочиться, никак.

Так мы, наверное, минут 10-15 посидели. Еще был один… Конечно, сейчас я уже забыла это лицо. Этот боевик в первый день был в маске, но в один момент он поднял маску, и его лицо мне показалось очень знакомым. Я была почти уверена, что видела его здесь, вокруг школы, до 1 сентября. Сейчас я, естественно, лицо не помню, но я помню, что он был очень молодым.

Еще когда нас только загнали в спортзал, у меня было то ли видение, то ли еще что-то. Я отчетливо увидела школу, крыши нет, стены серые, и на полу что-то валяется, а я сижу, живая. И уже потом в больнице я все это прокручивала. А еще до теракта мы были всей семьей в Турции, и когда мы летели, у моей сестры было тоже видение. Ей тогда было 24. Она видела, что у нас во дворе стоят два гроба. И все решают, что с ними делать, хоронить их вместе или раздельно. Сестра испугалась, что, не дай бог, с самолетом что-то может случиться. Когда мы приземлились, все вздохнули с облегчением. А потом, естественно, такая картинка была на самом деле, когда мама с Лерой погибли. Мы все три дня сидели вместе, но перед самым взрывом мама меня пересадила ближе к проводам. Я боялась. Во-первых, из-за того, что мама меня отсадила. Плюс еще эти провода –нас пугали, что там ток, и дотронешься – все взорвется. В итоге это спасло мне жизнь. А она с Лерой на руках осталась сидеть у шведской стенки.

Потом произошел первый взрыв, на меня все обрушилось, все горело. Второй взрыв был еще сильнее. И у меня не было никакого желания вставать, никуда бежать. Я легла… И тут не знаю, что произошло, у меня было такое ощущение, будто мне подняли голову и просто повернули ее. И я вижу, что рядом со мной пламя. Я понимаю, что там сидели дети, которых я знала. У меня в глазах осколки. Нога сломана, легкое пробито. Я испугалась этого пламени, начала все с себя скидывать. Пластик капал, все обжигало руки. Потом опять мне как будто в другую сторону повернули голову, и я вижу, что вот под первым окном маленькая дырочка. Взрослый бы туда никак не пролез, и крупный ребенок бы не пролез. Ну а я пошла туда. Нога выворачивалась. Да, я прямо шла, а у меня все выворачивается. Я плохо видела. Тогда я еще свое легкое не заметила.

Когда я вылезла, вот этот запах травы – я как снова ожила. Все это небо голубое, трава пахнет, все зеленое – я, наверное, эти чувства никогда не забуду. И вокруг никого не было. Остальные, видимо, на другую сторону школы начали выбегать. Я побежала. Я бегу, смотрю – у груди у меня висит кожа, я вижу свои внутренности. И нога выворачивается. Я не знала, что все рядом. Я только видела по телевизору, что люди были во Дворце культуры, и собралась туда бежать. Но уже не могу. И вот ближе к воротам я увидела старшеклассницу и парня, оба были целыми, им повезло. И девочка мне помогла.

Потом мы как раз вышли за ворота, и там сидели все – спецназ, милиция. И они тоже в форме, как и эти. Я смотрю и не понимаю, как они тут?! Почему они здесь, а не там? Они сидели, меня никто не подхватил. Потом выбежал какой-то парень, обычный парень в чистой белой футболке, взял меня. У меня на тот момент были афрокосички – в Турции заплела. Эти косички тоже спасли меня – в них много осколков застряло. Косички были тугие, и осколки не пробили голову. Потом оказалось, что меня пронесли прямо мимо папы, он меня не узнал. Ну, он понимал, что косички, это может быть Дзера, но он в таком виде не узнал меня. Потом все наши сестры, братья, которые помладше, смотрели телевизор, и кто-то из них увидел, как меня сажают в машину. Я повернулась к камере лицом. Так они поняли, что я в больнице. Потом оказалось, что это была машина президента Южной Осетии. И его охранники не знали, куда меня везти. Я понимала, что все, я уже дошла до машины. И я уже вот-вот собиралась терять сознание, как у меня из бутылки пролилась минералка прямо на мои раны. Это была такая обжигающая боль, и это привело меня в сознание.

Водитель понимал, что остальные в нормальном состоянии, а я еле-еле. И он пытался со мной разговаривать, чтобы я не теряла сознание. И последнее, что я помню, он постоянно что-то мне говорил, а я у него спросила: «Я буду жить?» Он говорит: «Да, да, ты, конечно, будешь жить». И все, я потеряла сознание.

Когда я выбегала, я не думала, что нужно отыскать маму или Леру. Я не знаю, почему, но единственное, о чем я думала, что вот вам назло я все равно выйду. Я понимала, что нас ждет папа. Но раскопать маму и Леру я не пыталась. Я обернулась назад и поняла, что я там ничего не вижу, я вижу только стенку, а тел не вижу. Наверное, я тогда поняла, что все уже. Но все равно потом в больнице я до последнего верила, что они вышли. Мне говорили, что они в плохом состоянии, подключены к аппаратам, пока не могут говорить.

Мои родные поначалу не могли меня найти, потому что в больнице то ли фамилию мою неправильно написали, то ли еще что-то. И меня кто-то из родственников случайно увидел, и вот так они меня нашли. Первые дни ко мне папа заходил, но я этого не помню. Потом я постоянно спрашивала, что же произошло. Я даже не представляла, что может быть столько погибших. Мне говорили: ничего, все хорошо, все просто вышли, этих боевиков увезли, а остальные все выжили.

Мне очень повезло, что я не попала в столовую, куда они всех загнали. Там бы я точно не выжила. Они ставили на окна детей, чтобы дети махали и кричали не стрелять. Там очень многие погибли.

Еще я очень хорошо запомнила глаза шахидки. Я помню, я посмотрела в них, и они мне показались... ну, знаешь, просто несчастная такая девушка, которая сама не понимает, как она тут оказалась. У некоторых были такие глаза, будто они наслаждались этим. А у некоторых были глаза, будто они не понимали, как так.

– Что было потом? Было много операций?

– 9 сентября меня увезли в Москву. И как раз когда меня везли на «скорой» в аэропорт, машине «скорой» перегородил дорогу «КамАЗ». Наша машина остановилась прямо напротив могилы мамы с Лерой. То есть, если бы я могла поднять голову, я могла ее увидеть. Но я не знала. Меня отвезли в Москву. Там мне делали операцию на ногу, был гипс. Потом еще осколки с рук и ног доставали. Были сильные ожоги. Не пострадали только живот и спина, потому что я до последнего была в платье, не снимала школьную форму. Не было ни ресниц, ни бровей. Лицо все в шрамах.

Потом меня начали лечить в Москве. Приходило много людей, журналистов, я никого не подпускала к себе. Я боялась, когда темнеет, даже в окно смотреть. Меня начали успокаивать, что такого больше не произойдет. Психологов я тоже не слушала – не разговаривала с ними просто. Во мне просто бурлили такая злоба, ненависть, жестокость. Папа увидел в коридоре больницы священника, позвал его, он зашел ко мне. Потом папа рассказывает, что он вышел от меня спустя час, полтора, был весь в поту, никакой. Я не помню, что он мне говорил, о чем я с ним говорила. Единственное, что я запомнила, это то, что должна простить. Бог их накажет, а я должна это отпустить. После этого я с каждым днем, видимо, начала прощать, отпускать, и вот эта жестокость из меня начала выходить.

– Много погибло твоих одноклассников?

– Больше пяти человек, кажется. Погибла моя лучшая подруга. Потом папа мне сказала про маму с Лерой. Вышла я из больницы, кажется, в октябре. Тогда кожа еще не зажила, все рубцы красные были. Нужно было пить очень много таблеток, мне делали постоянно уколы, я уже не засыпала без снотворного. Спустя полмесяца я приехала в Беслан.

Это, конечно, подкосило всех. Весь город. Я помню, в какой-то момент я просто хотела, чтобы мне стерли память. Но сейчас я понимаю, что нет, это жизнь, это было дано, чтобы преодолеть. Я помню основные моменты. Помню чувства, этот страх, ты ничего не можешь сделать, от тебя ничего не зависит. И, конечно, после этого практически все дети, которые там были, очень сильно изменились. Когда мы перешли в лицей Ходорковского, была очень заметна разница между детьми, которые были здесь, и обычными детьми. У нормального ребенка в 12 лет что может быть? Какие-то игры, школьные проблемы. У нас все было по-другому. Все поняли, что главное – здоровье у родных, чтобы ничего не случилось, все живы были.


Смотреть целикомЗакрыть

Город Ангелов – название кладбища, на котором похоронены жертвы теракта в школе №1. У ворот рядами стоят небольшие фигурки ангелов и детские игрушки, которые на протяжении десяти лет приносят посетители кладбища.

Смотритель Города Ангелов – неразговорчивый Касполат Рамонов, похоронивший после теракта 15-летнюю дочь Марианну. С трагедии в первой школе Беслана прошло десять лет, и десять лет этот мужчина угрюмо созерцает могилы, будто навсегда зависнув в пограничном состоянии между прошлым и настоящим.

Всего в Городе ангелов 286 могил, здесь похоронены как дети, так и взрослые. Несколько человек увезли в Армению, остальные семьи, у которых родовые кладбища, похоронили своих вокруг Беслана.

«Погибших начали хоронить здесь 6 сентября 2004 года, и процесс похорон затянулся на несколько месяцев – многих было не узнать и на их опознание требовалось время», – рассказывает Касполат.

Он показывает рукой на могилу, обвязанную широкой белой лентой с надписью «Выпускник 2014».

«Каждый год в день выпуска ребята всем классом приезжают сюда и повязывают ленточки на могилы своих одноклассников», – глухим голосом объясняет он.

Некоторые могилы стоят группами по две, по три, и на надгробиях высечены одинаковые фамилии. Самая широкая «семейная могила» у Тотиевых. Здесь похоронены шесть детей, сыновья и дочери двух семей. Из семерых детей, отправившихся праздновать 1 сентября в 2004 году, вернулся из школы только 12-летний Азамат Тотиев. Мальчик отделался малой кровью – он лишился глаза. Его сестры Дзера и Анна, двоюродные сестры Лариса, Люба, Альбина и двоюродный брат Борис погибли.

«Тотиевы жили одним двором. Когда к ним приходят родители, смотреть на это тяжело. Но когда приходит дед, это просто невыносимо, и я ухожу. Только представьте, разом похоронить шестерых внуков», – рассказывает Касполат.

В стороне от могил возвышается бронзовое Древо скорби – девятиметровый мемориал погибшим детям, под которым похоронены останки неопознанных тел. Ствол дерева образуют четыре женские фигуры, которые держат на руках ангелов.

2 сентября

3:00–7:00Террористы произвели несколько выстрелов из подствольных гранатометов в сторону железнодорожного полотна

10:00–12:00На связь с террористами вышел президент компании «РуссНефть» Михаил Гуцериев. Он предложил деньги в обмен на заложников. Террористы отвергли это предложение

12:00–13:00Террористы связались по телефону с председателем парламента Северной Осетии Т.Д. Мамсуровым. Он поговорил с сыном, оказавшимся среди заложников

14:00К телефонным переговорам подключились Асланбек Аслаханов и бывший президент Ингушетии Руслан Аушев. Террористы согласились на переговоры с Аушевым

16:00В здание школы зашел Руслан Аушев. Главарь террористов Расул Хучбаров передал ему адресованную президенту России записку якобы от Шамиля Басаева с требованием вывода войск из Чечни и предоставления ей полного суверенитета. В результате переговоров с Аушевым освобождены 26 заложников (матери с детьми до 2 лет). Достигнута договоренность о вывозе тел убитых заложников

18:00–24:00В зону проведения контртеррористической операции прибыли три танка Т-72 и заняли позиции на улице Коминтерна около железнодорожного переезда

22:00–24:00Террористы обстреливали прилегающую территорию

Надежда Цалоева-Гуриева

Преподаватель истории для школьников 5–7-х классов в школе №1, до сих пор преподает в школе и заведует Музеем памяти в новом здании школы

– «Школа без номера» – так нас теперь называют. Официально – ГБОУ СОШ Беслана. Уже не знают, как еще обозвать нас. Мамсуров (Таймураз Мамсуров, глава Республики Северная Осетия. – «Газета.Ru») категорически против старого названия – школа №1. А между тем в этом году нашей школе 125 лет. Это одна из самых первых школ в республике. У нас с историей привыкли так поступать. Новое здание школы начали строить сразу после теракта и построили за семь месяцев. Мы в нее зашли 25 августа 2005 года. Через два года ее должны были отремонтировать, но тогда не было средств, но потом и подавно не стало. Сейчас здание рушится уже. Первое, что мы сделали, когда пришли в новое здание, – уголок памяти с нашими погибшими учениками и преподавателями. Всего погибло 20 сотрудников школы.

В 2007 году мы открыли Зал памяти, где находятся портреты всех погибших, в том числе спецназовцев. 11-е классы в новой школе носят имена погибших спецназовцев, еще два – погибших из МЧС.

Спецназовцы подарили нам свои фотографии с тренировок. Мы их повесили в холле. И вдруг они начали пропадать. Искали по школе – нигде не нашли. Мы поняли: ребята их на память забирают. Перестали искать и ругаться, и исчезновения прекратились. Теперь для наших детей спецназ – это что-то вроде мечты. В этом году из Ирочкиного класса (дочери Надежды, Иры Гуриевой, выпускницы 2014 года) трое ребят поступили в военное училище. У нас всегда в Осетии это было почетно, а теперь и подавно.

Все страшно началось, конечно. И неожиданно… Хотя какие-то моменты были настораживающие. Сны тревожные у детей и у взрослых, мысли… Все мы стараемся найти какое-то объяснение тому, что произошло… Я, например, объясняла свое тяжелое состояние в тот день тем, что за два года до этого события 1 сентября у меня умер папа. Поэтому для меня 1 сентября большим праздником уже не было. Но что делать. Это был год, в который мой класс перешел в одиннадцатый, и хочу-не хочу, мне надо было быть на этом первом звонке. Борик с Верочкой, мои дети, должны были танцевать для первоклашек. Мои дети с подарками для первоклассников опаздывали, я нервничала и уже была похожа на тигра. И вдруг за спиной у своих детей я вижу бородатого боевика. Я даже не сразу сообразила, в чем дело, и тут услышала сзади шум. Обернулась, а там вся масса людей со школьного двора бежит к спортзалу. В какой-то момент распахнулась дверь из котельной, смотрю – там дети стоят. Я жестом им показала закрыть ее, дверь захлопнулась, но она металлическая и хлопнула громко. Боевик услышал и побежал к двери, распахивает и орет «Выходите», а они не хотят. Он автомат передергивает, я говорю ему «Ты чего?! Я сейчас уведу детей». Говорю им: «Давайте, ребятки, выходите и пойдемте ко всем остальным». И они стали выходить. Боевик хотел туда зайти, я ему говорю, там нет никого, вы же видите. И тут из-за котла выходит наш мальчик, сын нашего завуча, он в третий класс тогда перешел. Я его за руку взяла. Боевик выстрелил из автомата и пошел за нами. Там еще 17 человек внутри было. Слава богу, им удалось потом через окно выбраться. А нас погнали дальше. У меня было ощущение, что если я поднимусь в школу и оставлю всех за спиной, они начнут убивать всех подряд, и я стояла внизу, ждала, когда все поднимутся. Один из террористов это заметил. «Что ты стоишь? Залезай», – говорит. Я ему отвечаю: «Когда все поднимутся, тогда и залезу». Он мне: «Ты что, директор?», я ему: «Не директор». «Я тебя сейчас убью!» А я говорю ему: «Ну, кто тебе может помешать». И он стал мне постреливать под ноги, и мне ноги немножко посекло, камешками, стеклом. Потом, когда все поднялись, мне помог подняться в здание папа наших учеников Руслан Бетрозов и наш учитель по труду. Я оказалась в коридоре.

К тому времени уже почти всех загнали в спортзал. Самый первый кабинет был мой, напротив – две библиотеки. На моей двери висел такой большой замок, что они мой кабинет не трогали, а в библиотеку что-то таскали в огромных мешках. Один из бандитов занес туда мешок и на обратном пути спросил меня, где у нас третий этаж. Я ему ответила, что школа двухэтажная и у нас нет третьего этажа. «Как нет?» – «Ну, если только вы за ночь построили». Он побежал дальше по коридору, а я зашла в спортзал. Вся масса людей сбилась в кучу на одной четверти зала. Это был ужас, конечно. У меня не было ни малейшего понятия, где мои собственные дети. И мне, кажется, тогда еще не пришло понимание, что происходит. Только к обеду первого дня я поняла, что это не сон, что все это с нами происходит. Помню, как ко мне подошли моя племянница Аня – она в пятый класс перешла – и Иришка. Ирка бантик держит, вся в слезах. Я говорю: «А Борик и Вера где?» «Не знаем». Я их за руки и повела по спортзалу, и мы сели в том месте, где сейчас огромная дырка в стене сквозная, под баскетбольным щитом.

Потом я услышала какой-то крик, и через некоторое время по залу потащили убитого мужчину –того самого Бетрозова, который мне помог. Он пытался людей успокоить по-осетински, ему сказали: «Что ты здесь, самый умный?» И все. Протащили через весь зал и положили недалеко от нас. Он так и лежал там в огромной луже крови. Это было начало.

Кнопок от бомб было две, возле одной из них сидели террористы по очереди. Больших бомб было три и еще куча маленьких повсюду. Какое-то время у кнопки сидел один из главарей их банды. Он стоял рядом с нами, и я слышала, как он вел переговоры. Во всяком случае, кого и что они требовали, говорилось в моем присутствии. Он сказал, что они будут разговаривать только в том случае, если придут главы трех наших республик – Ингушетии, Чечни, Осетии. А также Владимир Рушайло, чтобы он сказал, что выводит войска из Чечни. Потом Рушайло почему-то превратился в Рошаля. Но есть объяснение этому – я видела записку, в которой было написано что-то среднее между Рошалем и Рушайло. Записку писала медик, и она могла допустить такую ошибку. В конце концов, детский врач у нас войсками не командует… Хотя когда я услышала про Рушайло, я еще подумала: «Интересно, они что, не знают, что он уже два месяца не в Совбезе?» Выходит, они даже этого не знали. Именно из-за этой странности я это отчетливо запомнила. Затем, когда приехал Рошаль, тот же самый бандит, его называли Али, идет по проходу между заложниками и говорит: «Ну вот, доктора нам прислали. Зачем мне доктор? Я мужик здоровый». Эту фразу я тоже запомнила. Другое дело, что Рошаль в любом случае бы приехал и на все был готов. Мы потом с этим бандитом разговаривали, когда он сидел на кнопке, и я его спросила, может ли он представить себе, чтобы за двое суток можно было вывести армию – это же невозможно в принципе сделать. «Если захотят, сделают» – такая фраза была в ответ.

Они прекрасно понимали, кто они, для чего приехали, какое к ним отношение. Ребенок из начальной школы бежит за Али иговорит: «Дядя, можно мне выйти попить?» Тот к нему поворачивается и говорит: «Какой я тебе дядя? Я бандит и террорист, я пришел тебя убивать». Хотелось крикнуть ему в лицо: ну перед кем ты пиаришься, это же дите! Или еще случай. Мама одного мальчика, второклассника, была в очень плохом состоянии, у него было пять рублей. Он эту монету достал, протягивает террористу и говорит: «Возьми, дядя, отпусти мою маму, ты же видишь, как ей плохо». А тот ему гордо: «А ты знаешь, сколько у меня дома таких есть?» Даже от таких мелочей было тошно. Или в третий день, когда воды давно не было и все были на грани, заходит один из боевиков, заносит пару баклажек с водой. Прошел по всему залу, остановился у выхода и бросил сначала одну в толпу, затем другую. И стоял, хихикал над тем, что происходило с заложниками. Звери, что тут скажешь. Взрослых не выпускали вообще никуда, ни пить, ни в туалет. Повезло только нескольким мамам, кому приказали детей водить в туалет группами. Нетрудно представить, что там творилось. Они выводили мужчин группами. Кто-то вернулся в зал, кто-то нет. Но самых крупных и сильных мужчин они убили. Не только потому, что боялись, а для того, чтобы показать всю серьезность своих намерений.

2 сентября у нас уже были мертвые дети. Не потому, что их застрелили. Одна девочка умерла от диабетической комы. Мальчик умер от обширного инфаркта у матери на руках. Кто-то говорит, что нужно было с боевиками разговаривать, торговаться. Я считаю, что переговоры вести надо всегда. Но надеяться на то, что они дадут результат, в таких случаях не приходится, и нужно готовиться и штурмовать. Мне кажется, если бы штурм был раньше, а не по результатам взрывов, когда уже народ побежал, столько жертв не было бы. Надо было нашему спецназу дать делать то, что они умеют. И у заложников были бы силы бежать. Третьего числа у нас уже не было сил, была одна мысль: только бы это скорее кончилось, как угодно. Уже пошли такие моменты: женщина берет своих детей и идет на автомат. Я ее сажаю вниз, она на меня смотрит, а у нее взгляд человека, который не понимает, что делает.

Я практически уверена в том, что между боевиками были противоречия. В первый день мне разрешили вывести группу детей в туалет мимо шахидок. Я ребят запустила в две кабинки, там водичка была. Пока они тихонечко пили, я слышу, как одна другой говорит недовольно, что много малолеток. Потом они перешли на другой язык.

Потом был какой-то момент, когда сказали, что вроде всех детишек до шести лет отпустят. Я сказала Иришке: «Запомни, тебе шесть лет. Если вас будут выводить, встаешь и выходишь со всеми». Она же у меня крошечная была. Она даже потом в больнице сказала, что ей шесть лет, и ее найти не могли. Потом две эти шахидки взорвались в кабинете. И есть версия, что одна из этих шахидок со своим мужем стали главарю выговаривать, что много маленьких, и он женщин для острастки взорвал сам.

Вообще человеку, наверное, свойственно даже в самых жестоких людях найти какие-то человеческие качества. Все-таки женщины… Как женщины могли пойти на это?

3 сентября прогремели взрывы. Больших взрывов было два, но перед ними был маленький. Это был слабый хлопок над дверью спортзала, где сейчас написано «Выход». Либо замкнуло что-то в цепи, либо это произошло из-за того, что они все время стреляли вверх, чтобы заставить нас молчать. Перед взрывом уже ни их стук прикладами о пол, ни стрельба в воздух на людей не производили реакции. Гул стоял в зале. Люди уже изнемогали. Столько времени… Попробуй просто взять и посидеть на полу час. А 52 часа, когда над тобой мины, на тебя орут и на твоих глазах убивают людей…

Я услышала хлопок, увидела дым, не успела сказать детям «ложитесь», как у меня за спиной с правой стороны прогремело и нас всех положило. Когда я пришла в себя, уже никто никуда не бежал, только пыль садилась. Иришка моя спала, от первого взрыва она проснулась, и когда я в себя пришла, она мне говорит: «Мама, все бегут». Я ей сказала: «Есть куда бежать – беги». У меня с одной стороны была Вера, с другой стороны Борик, за спиной Анечка. С Верой я сразу поняла, что она уже неживая, а Борик начинал шевелиться, Аня стонала за спиной, поэтому я не могла идти. Ира пошла к двери, которую выбило взрывом, и в это время за кучей мусора появился боевик, снял бороду и засунул в мусор. Она на него смотрела. Он на нее автомат наставил. Тут к ней подбежала какая-то женщина, я до сих пор не знаю, кто это был, обняла ее и закрыла ладошкой глаза.

Потом нас перегнали в столовую. Тех, кто не шел, расстреливали. И оттуда уже спецназовцы нас спасали. Они сбили с окна решетку, а физрук ее отодвинул, и мы стали выпрыгивать. Я Иришку отдала кому-то из спецназовцев, потом хотела поднять Аню, повернулась к ней, и в это время этот Ходов выскочил: «Не выпускайте заложников». Он с пулеметом был, но рука уже ранена у него была, стала ходить ходуном, и он не попал в меня. Я упала наружу. Но после меня пытались выпрыгнуть два мальчика – он их убил.

Потом я разговаривала с ребятами, пыталась понять, что же это были за взрывы, и Петр, мой брат, который был снаружи со спецназовцами напротив спортзала, сказал, что они видели этот маленький взрыв. Это не была провокация спецназа, о чем многие говорили. У боевиков что-то произошло. Даже палка раз в год стреляет, а тут…

Говорят, что они заранее привезли в школу оружие. Но тогда почему они, загоняя всех в спортзал, спрашивали, где план школы? И где у нас подвал? Если кто-то собирается что-то сделать в школе, неужели нельзя было заранее выяснить, где в школе подвал? На самом деле оружие они привезли на машине с собой, и приехали в кузове этой машины не все 30, а человек 15. Одна девочка видела, как они подъехали к школе с другой стороны и начали выпрыгивать. И одна из учителей видела, как люди в масках с оружием бежали через железную дорогу. Наш историк старенький тоже шел с той стороны на линейку, стал на них ругаться, что они бегают, детей пугают, они его подхватили и потащили с собой. Единственное, что в ночь накануне, скорее всего, в школу зашли снайперы и залезли на чердак. Когда мы утром подошли к зданию, наша завуч увидела дырку на крыше, а там никак не могла остаться дырка, ремонт уже прошел. Видно, они уже раздвинули шифер и приготовили себе точку.

Если говорить об ошибках, главная ошибка – это то, что все это допустили. Вторая ошибка – что им позволили до нас добраться. И третья – что у нас как всегда люди, которые в этих вопросах некомпетентны, начинают все решать. Когда-то захватили в Буденновске больницу. Папа у меня военный в прошлом, он тогда еще был жив. Мы сидели с ним, смотрели по телевизору, как басаевская банда уезжала довольная и счастливая, будто герои. И тогда папа сказал фразу: если сейчас их всех не положат, Россия умоется кровью, а возможно, и не только Россия. И я про себя подумала, не дай бог, он окажется прав. И сейчас мы должны хорошо помнить: как только мы начинаем забывать, мы сразу же получаем следующий теракт. Может быть, не с таким количеством погибших, но не менее кровавый. Вот почему нужно помнить. Верочка моя накануне 1 сентября на доске написала: «С последним вас первым звонком, 11В». Когда она так написала, у меня по спине мурашки пробежали. Я говорю, Вер, ну как же так, а она мне: «Мам, ну у них же последний первый звонок». Она это написала в шесть часов вечера 31 августа. Первого мы пришли, она переоделась, платье свое повесила, надела бальное, туфли поставила свои…


Смотреть целикомЗакрыть
Сусанна Дудиева

Глава комитета «Матери Беслана»

– Расскажите о комитете и о том, чем вы занимаетесь.

– Юридически организация была зарегистрирована в апреле 2005 года. Собрались мы гораздо раньше, непосредственно после теракта в Беслане. Как говорят, горе объединяет. Анета Гадиева у нас социолог по образованию, она и сказала, что мы не должны действовать поодиночке, нам необходимо создать общественную организацию. Рита Сидакова предложила название «Матери Беслана». Так возникла наша организация, которая объединила пострадавших и родственников погибших. Потом появились «Голос Беслана», «Дети Беслана», они есть и сейчас тоже. «Матери Беслана» существуют уже 10 лет. В этом году мы хотим создать молодежную организацию, которая будет под крылом «Матерей Беслана». В нее войдут дети – бывшие заложники. Я сказала молодым, что теперь они будут работать на благо пострадавших. Мы их полечили, реабилитировали, выучили, помогли трудоустроиться, теперь они будут нас, пенсионеров, выхаживать.

Потому что тяжело. Первые годы все было как-то по горячке, а сейчас годы уходят. Десять лет прошло, чувствуется эта усталость, разбитость. Единственное, что утешает, – это то, что усталость у нас не просто от безделья, горя, безысходности, а от того, что за эти десять лет много удалось сделать.

В 2005 году нам удалось добиться, что все дети-заложники, по закону о противодействии терроризму (от 1996 года), должны получить высшее образование. И все наши дети получают его в ведущих вузах России. В следующем году школу заканчивают последние первоклашки (дети, пришедшие 1 сентября 2004 года в первый класс – «Газета.Ru»). И после них еще остается около 50 детей, которые на тот момент были дошколятами и пришли с бабушками и дедушками в школу. Среди них – четверо детей, которые родились после теракта, чьи мамы на тот момент были в положении. Нам удалось добиться, чтобы и этим детям тоже выдали постановление о признании их потерпевшими.

Многих удалось полечить. Мы привлекли к лечению зарубежных специалистов. Потому что помощи, которую оказывает республика для лечения пострадавших, конечно, недостаточно. Федеральная власть тоже выделяет деньги, но помимо денег необходима организация лечения больных за рубежом. А за рубеж выехать сейчас трудно. Мы нашли зарубежных врачей, которые откликнулись и приезжали лечить бывших заложников бесплатно.

Многих мы пригласили на 10-ю годовщину трагедии, у меня целый список людей, среди них профессор Виктор Максимович Гришкевич. Он в прошлом жил в Москве, а сейчас работает и живет в США. Он приезжал на свои средства в Москву и оперировал наших детей, у которых были тяжелые ожоги. Рубцы стянули тело, и дети просто не могли разогнуться, у них искривился позвоночник, и многие дети ходили кривые. 2 сентября во дворце культуры в Беслане будет организован вечер-реквием, это будет время сказать спасибо всем, кто нам помогал. Гришкевича мы тоже позвали. Пригласили и ростовских врачей, потому что в ростовскую детскую больницу тогда везли очень много детей. Мы пригласили многих исполнителей песен, стихов о Беслане, художников – сказать спасибо за то, что они нас поддерживали.

– За счет чего существует комитет?

– Первые годы мы существовали на гуманитарные деньги, которые раздавали пострадавшим. Мы как организация собирали ежемесячные взносы, собирали по 300–500 рублей, оплачивали телефонные разговоры, интернет. Затем в 2005 году меня пригласили на мероприятие в Италию, которое называется Alta Qualita, «Высокое достоинство». В этом мероприятии участвовало 96 стран. Мне удалось завоевать первый приз, 25 тыс. евро, и на эти деньги организация просуществовала вплоть до 2009 года. В 2008 году ирландская организация «К России с любовью» позвонила нам и предложила помощь. Как раз на тот момент мы решили издать книгу о Беслане, отправили им смету, и они прислали нам 800 тыс. рублей. На эти деньги была издана книга «Огненный шар». В этой книге все пять лет нашей борьбы и поисков правды.

Нам предлагали создать фонд организации «Матери Беслана», но я против создания фонда. Это не светская организация, не благотворительная организация. Собирая деньги в фонд, нужно предусмотреть расходы, а здесь невозможно понять критерии помощи. Кому-то нужна помощь в операции, кому-то – помощь для отдыха, кто-то хочет издать книгу. Так что пока не готовы к созданию фонда. В прошлом году мы подали заявку на участие в президентском гранте по категории «Гражданское достоинство», но нам отказали. Хотя я считаю, что гражданская позиция нашей организации самая правильная. Мы не являемся оппозиционной организацией, но тем не менее правду-матку, конечно, рубим в глаза.

– Что было сделано для пострадавших в трагедии со стороны властей?

– Всем выдали гуманитарную помощь, но это была помощь, собранная по всей России и за рубежом. Если бы не было этой помощи, тем, кто вышел, было бы просто не выжить. На тот момент у кого-то не было денег даже на похороны близких. Это было ужасно, конечно.

А со стороны государства… За погибшего члена семьи выдавали 100 тыс. рублей и 18 тыс. рублей на похороны. На тот момент многие просто отказывались от денег. Допустим, отец троих убитых детей говорил: «У меня трех детей убили, сейчас мне 300 тысяч положили – что я с ними должен делать?!» Или убили ребенка, мне принесли 118 тысяч, а я его уже похоронила. Вот 100 тысяч рублей – это что? Такая потеря не оценивается деньгами.

Нам важнее было знать, почему это случилось, и как такое могли допустить, когда в 50 метрах райотдел милиции, в 100 метрах – ФСБ, в 50 метрах с другой стороны – прокуратура. Как такое могло случиться, что они подготовили школу, прошли, проехали, всех обвели вокруг пальца и никто их не заметил? Но расследование, как говорится, спустили на тормозах. Как власть хотела представить бесланский теракт, так они его и представили. Тогда была озвучена версия, что 33 террориста собрались, сели в машину, проехали, ткнули пальцем и захватили первую бесланскую школу. И все расследование придерживается до сих пор этого сценария. Но есть множество фактов, говорящих о том, что школу террористы готовили, что власти республики и все структуры – МВД, ФСБ – знали о том, что в республике возможен теракт. Не сработать в этой ситуации – это преступление. Но за это преступление никто не наказан. В конце августа в МВД республики пришла шифрограмма, что в республике готовится теракт по Буденновскому сценарию, с массовым захватом заложников, с выдвижением политических требований, что теракт якобы оплачен Турцией. И в шифрограмме было указание обеспечить безопасность школ и детских садов, все было предписано – исполняй и все. 22 августа Дзасохов (Александр Дзасохов, президент Северной Осетии с 1998 по 2005 год – «Газета.Ru») собрал антитеррористическую комиссию, сели, поболтали, приняли решения, что увеличат штат сотрудников, разработают план взаимодействия на случай теракта, но в итоге ничего сделано не было. А террористы в тот момент готовились сами, готовили школу. Я просто уверена, что оружие в школе уже было к 1-му числу. Потому что невозможно вместить 33 человека с оружием в этот ГАЗ-66.

У силовиков было столько предупреждений… А если бы они поймали этих террористов, то наградили бы каждого второго, уже бы сотни человек стали бы генералами, до сих пор бы говорили о своих заслугах. А не сработали, не предотвратили, не спасли – и ни одного наказанного.

Охраны вообще выставлено в школе не было. Все посты ГИБДД, которые должны были стоять на дороге по обеим сторонам от школы, за 20 минут до начала линейки увели на трассу, потому что Дзасохов должен был ехать в Нальчик на День Республики. Посты у школы сняли, задачу захватить школу облегчили террористам.

– Сколько человек уехало после трагедии из Беслана?

– По России разъехались десятки семей. Кто-то в Питере живет, в Москве – дети уехали туда учиться. В Армению девочка уехала к бабушке после того, как мама с папой погибли. Одна семья уехала в Испанию, другая в Америку.

Есть люди, которым было необходимо улучшить жилищные условия, которые на момент трагедии жили в съемном жилье. Им предоставили квартиры. А сейчас, согласно тому же закону противодействия терроризму, который действовал на тот момент (предыдущей редакции, до нового закона 2006 года), говорилось о необходимости предоставления социальных гарантий – льготы в 50% на оплату ЖКХ, бесплатное санаторно-курортное лечение, трудоустройство потерпевших, помощь в получении высшего образования или помощь в перепрофилировании. В том же законе говорилось о необходимости обеспечить пострадавших жильем. Также в этом законе говорилось о предоставлении жилья пострадавшим.

Я живу у первой школы, там жить просто невозможно было. Нам сначала сказали: «Соберитесь, 18–20 семей, мы вам предоставим квартиры, и уезжайте оттуда». Мы стали изучать этот закон и спросили, а почему 18–20 семей, когда в законе написано: для всех. И настояли на том, чтобы для всех пострадавших выделили жилье. Республика первые четыре года предоставляла это жилье, но потом республике это стало не под силу. Затем была встреча с Медведевым, где опять мы этот вопрос подняли, объяснили, что республика уже раздала порядка 150 квартир, на что Медведев сказал: «Хорошо, 800 квартир для государства не проблема». И поэтому со временем, каждая семья пострадавших в результате теракта будет обеспечена жильем. Понятно, что есть какая-то очередность, потому что деньги не сразу выделили. Два года назад выделили 400 млн, и на них какая-то группа пострадавших получила жилье. Сейчас еще какая-то группа получит, в итоге должны получить все. Исполнения закона «Противодействия терроризму» в части обеспечения социальной поддержки пострадавших комитет «Матери Беслана» добился. Я считаю, что мы сделали большое дело.

– Где вы были 1 сентября?

– Когда дети ушли в школу, я была дома. Мальчик мой, Заур, пошел тогда в 8-й класс, ему было 13 лет, а Зарине было 19 лет, она уже была студентка 3-го курса. Заур ушел первый. Он очень не хотел идти в школу. Но одноклассники зашли, разбудили его, и он ушел. Причем радостный, довольный, что за ним заглянули. Из класса их двое погибло, он и Хасан. И их классная руководительница, Альбина. А Зарина после него минут через пять ушла. Я проводила их, на балконе постояла, только зашла в комнату, как услышала выстрелы. Вернулась на балкон, думаю, что такое, почему стреляют? И вижу, как дети убегают оттуда. Мне было видно, как по коридору второго этажа школы бежала группа мужчин в черной одежде. Потом стало понятно, что это были террористы.

До вечера мы были дома, потом уже отключили электричество, газ, всем приказали покинуть дома. Два дня сидели… Ждали у моря погоды.

– А что со школой планируется сделать? Она же не подлежит восстановлению.

– Спортзал сейчас накрыли куполом. Многие возмущаются. Но оставлять его без крыши было опасно. Место, куда танк стрелял, тоже пришлось укреплять. В школу постоянно приезжают люди, поэтому нужно было укреплять разрушенные конструкции. Но само здание мы сносить не хотим. Оно рушится, но уже все по возможности укреплено. Я думаю, люди должны там ходить, видеть, какая там была стрельба и что там вообще происходило. Все должны помнить, что не предотвратили, не уберегли, не спасли. А в передней части, где была библиотека, нужно сделать музей. Мы говорили с Надей Гуриевой (Надежда Цалоева-Гуриева, преподаватель истории в ГБОУ СОШ Беслана. – «Газета.Ru»). Она тоже согласна перенести свой музей из новой школы туда.

– Какие, на ваш взгляд, ошибки были допущены в спецоперации?

– Самые первые ошибки начались, когда проигнорировали сигналы, что готовится теракт. Ночью 31 августа в 22.00 на стол министру внутренних дел Дзантиеву (Казбек Дзантиев, глава МВД Северной Осетии с 1996 по 2004 год. – «Газета.Ru») легла телеграмма, что в каком-то селе в Дагестане перехватили террориста и тот сказал, что в школе в Беслане будет теракт. Это есть в материалах уголовного дела. Так что до 9 часов утра у властей было полно времени, чтобы перекрыть все дороги, закрыть все школы, объявить, что 1 сентября не будет праздника. А они среагировали только утром, когда было поздно. Такие же телеграммы приходили в ФСБ.

Потом, когда произошел захват, не было четкого руководства в оперативном штабе. И 1, и 2 сентября за проведение операции никто конкретно не отвечал. Все шло как идет. Каждый себе «рулил» понемногу, но не хотел брать ответственность на себя. Когда шли суды по Кулаеву (выжившему террористу), вызывались на суды Дзасохов, Дзантиев, начальник ФСБ Валерий Андреев. Дзасохов и Андреев спорили о том, кто 1 сентября руководил штабом. Дзасохов говорил, что он не руководил, и Андреев тоже. Андреев аргументировал это тем, что 2 сентября в 10 утра ему пришли инструкции о назначении его руководителем оперативного штаба, и с того времени он руководил, а до тех пор пока его не назначили, он не руководил. Представляете? Идет суд – и там их перепалка. Точно так же шло и управление всей этой операцией. Все перекладывали друг на друга ответственность. Можно сказать, что оперативных штаба было не два, а даже четыре. В здании администрации сидел оперативный штаб, туда не допускали никого, группа военных сидела отдельно, группа эмчеэсников – отдельно, ФСБ – отдельно. Каждый ждал чего-то, все надеялись, что все обойдется. Но не обошлось. И при этом все они считают, что операция прошла успешно – ведь не всех убили!

– Какова, по-вашему, была причина взрыва в школе 3 сентября?

– Это были не террористы. Саперы 58-й армии Гаглоев и Набиев, когда первыми зашли в спортзал, сказали, что первый выстрел был извне, и взорвались не самодельные взрывные устройства, которые были развешаны по залу, и что цепь не была сомкнута. Если бы сработали внутренние бомбы, от школы не осталось бы ничего, говорили они на первом допросе. Так что взрывы были извне, из гранатометов, с крыши пятиэтажного дома. Кто-то же дал приказ стрелять по школе из танков? Когда расстояние 50 метров и когда в окнах стоят и машут дети, и в это окно стреляют из танка… Кто-то дал команду стрелять из гранатометов, и именно по спортзалу, где трое суток находились дети, которые дышать не могли, были настолько обессилены, что возле них крикни – они в обморок падают. И именно в спортзал стали стрелять из гранатометов. В спортзале были четыре террориста и тысяча детей. Может, был какой-то второй диверсионный оперативный штаб, или этот единственный был такой никчемный? Следствие обнародовало факты, что по остальной части школы стреляли из огнеметов. При этом ни одного сожженного школьного кабинета нет. Но есть сгоревший спортзал. Ошибки в применении танков, огнеметов и гранатометов для спасения заложников – я считаю, что это преступление. И за это преступление никто не наказан. Даже не названы те люди, кто дал эти команды. Такое проведено расследование, что все эти вопросы так и остались без ответа. Следствие так и не закрыто.

Следствие пытается установить личности еще каких-то террористов, тела которых не опознаны. Для следствия это самая важная проблема!

И самая главная ошибка -- это то, что не пошли на переговоры. Я считаю, что президент в этом допустил главную ошибку. Была захвачена школа, которую государство обязано охранять. И раз уж государство допустило, что дети захвачены, то нужно было идти на любые переговоры, уступки, спасать детей, а потом уже мочить террористов. На это есть власть, средства, службы.

Ну и то, как они тушили пожар. Пожарные приехали через 2 часа 45 минут, когда те, кто был без сознания и уже убитые, сгорели. Над ними издевались три дня, убили, и потом еще они должны были сгореть. Почему? Почему настолько все провально? И никто не наказан. Пожарные подъехали. В одной из трех машин был резерв воды до половины. Они подъехали, рассчитывая, что в школьном дворе есть гидранты. Но когда они подъехали, террористы их начали обстреливать, и в гидрант врезаться нельзя было. Люди с бочками бежали, с ведрами, все это поливали, а машина никак. Пожарные оправдывались, что спецтехнике невозможно было въехать, потому что их могли бы уничтожить. Женщины, мужчины гражданские бежали и тушили, этих можно уничтожить, а военными, пожарниками – нельзя рисковать, их могут убить?!

В 2007 году мы подали жалобу в ЕСПЧ по нарушению статьи конвенции о праве на жизнь, о необъективности расследования теракта в Беслане. Уже семь лет идет рассмотрение жалобы, и на 14 октября назначено слушание. Ответчик – Российская Федерация, структуры, которые это не предотвратили.


Смотреть целикомЗакрыть
Асламбек Аслаханов

в 2004 году – советник президента по Северному Кавказу, сейчас – президент Всероссийской общественной организации «Ассоциация работников правоохранительных органов и спецслужб Российской Федерации»

– Как вы узнали о том, что происходит в Беслане, где вас застала новость о захвате школы боевиками, какие были первые данные?

– Перед этим я с семьей отдыхал в Болгарии. Первый день только приехали, приболел я. Повел детей в школу. Мой сын поступал в первый класс, дочь – в нулевой класс. Вдруг мой телефон отключили – тогда же телефоны прослушивали. И в это время ко мне один товарищ, коллега из администрации президента подошел: «Ты знаешь, какая ситуация?» Объяснил. Я говорю: «Быть не может, чтобы детей... Не может быть!» Как это? Мозг отказывался воспринять. Я позвонил на работу, мне подтвердили, и я немедленно уехал с праздника. Приехал в администрацию, позвонил Медведеву, тогда главе администрации. Он сказал: «Мы искали тебя по телефону, твой телефон отключен. Мы уже у Путина». Патрушев (Николай Патрушев, директор ФСБ России с 1999 по 2008 год. – «Газета.Ru»), Медведев, Путин, министр внутренних дел (Рашид Нургалиев, глава МВД России с 9 марта 2004 по 21 мая 2012 года – «Газета.Ru») обсудили ситуацию. Террористы заявили, что хотят встретиться со мной, с Кадыровым-старшим – Ахматом Хаджи, с Дзасоховым, Аушевым и Рошалем. Медведев мне сказал, что в отношении меня, Дзасохова, Кадырова это опасно, встречаться, говорить с ними не о чем. Я сказал, что если меня приглашают, то какие-то шансы появляются на то, чтобы найти с ними какой-то общий язык и что считаю, что я должен ехать туда. И Медведев мне сказал: «Тогда я доложу президенту». Мне дали четыре телефона. Надо было звонить, выяснять, с кем из них вести переговоры, узнать их требования – мы тогда не знали еще. Хотя в целом мы поддерживали позицию стран всего мира о невозможности вести переговоры с террористами, идти на их уступки, потому что это приведет вообще к вакханалии, к страшной трагедии. Все будут тогда заниматься только захватом людей, только выбиванием денег.

О том, сколько они захватили людей, тоже не знали, потому что местные власти называли цифру в два-три раза меньше, чем на самом деле. Даже в этой ситуации пытаясь как-то принизить значение, немного, дескать, людей там может быть.

– То есть у вас не было данных о количестве заложников.

– Никаких данных не было. Это приводило в ярость террористов: они знали, что захвачено огромное количество людей, а мы не знали.

Какое имеет значение, десять человек захватили или тысячу – это дети. Дети, за них нужно до последнего принимать меры, для того чтобы спасти.

Первый день прошел в звонках. Телефоны, которые мне дали, были номерами заложников, а не террористов. Других номеров у нас не было. И мы сколько ни звонили, трубку не брали. Видно, они где-то сложили телефоны. Я оставался на работе, оставил своих сотрудников, говорил: постоянно звоните по этим телефонам. Может, надоест – возьмут. Дважды там послали нас, моих сотрудников, чтобы не трезвонили. На второй день, где-то в два часа наконец поговорили. Неприятный разговор был, оскорбительный. «Я тебя разорву, порву…» Несерьезный. Я не приемлю хамский разговор со мной, кто бы это ни был. Я говорю: «Если ты такой мужчина, давай я приеду, ты мне в лицо выскажи». Ну, это уже кавказский разговор был. Я говорю: «Ты там шестерка, ты же ничего не решаешь, потому что ни на один вопросы ты не ответил. Там кто у вас есть, кто атаман, руководитель? Кому вы подчиняетесь?» – «Тебе перезвонят». Хорошо. Перезвонили на второй день после десяти вечера. «Я, – говорит, – главный». Руководил некий Полковник. Я говорю: «Так ты кто, ты полковник, что ли? Что ты боишься мне по телефону даже назваться?» «Я, – отвечает, – ничего не боюсь. Да, я руководитель». Я говорю: «Я наделен президентом Российской Федерации полномочиями провести с вами встречу, чтобы мы обсудили ряд вопросов, которые, я думаю, будут приемлемы для вас, и мы можем рассмотреть эти вопросы».

Мы готовы были обменять заключенных террористов на детей. Более того, у меня был список людей, которые подтвердили, что были готовы вместо детей туда пойти. Мои сотрудники позвонили Евгению Примакову, Фетисову Славе, Александру Карелину, другим авторитетным известным людям. У меня было где-то 130 человек, которые согласились обменяться на детей.

Телефонных разговоров было три или четыре, может, пять. Такие: а кто ты, а что ты, а что вы там можете, у вас в руках ничего нет, – такие разговоры были.

Два вопроса не обсуждалось сразу. Не могло быть вопросов о том, чтобы в течение трех дней вывести все войска из Чеченской Республики. Этого даже волшебная лампа Алладина не сможет сделать, потому что огромные воинские подразделения, где большое количество техники, и так далее, это невозможно было. И нельзя было ставить вопрос о том, что Чечня – независимое государство Ичкерия. Я сразу предупредил, что эти вопросы не обсуждаются. Мне сказали: «Я вам перезвоню». Этот Полковник уже перешел на «вы» со мной, уже был нормальный разговор. Потом перезвонили и сказали: «Завтра, третьего числа ждем вас в два часа».

– А в течение более длительного срока вывод войск из Чечни тоже был невозможен?

– Вообще, мне было сказано эти вопросы не обсуждать. Это невыполнимое условие. Они это прекрасно знали.

– То есть изначально было понятно, что их требования выполнены быть не могут.

– Они знали это.

– Вы им сказали по телефону, что республику вы не признаете независимой и вывода войск не будет. И они, тем не менее, согласились с вами встретиться?

– Я сказал, что эти два вопроса необсуждаемые, мы обсуждать их не будем. А вопросы, насчет их заключенных или другие, мы готовы были обсуждать. И дать возможность им уехать в любую страну, которая готова будет их принять. Мы готовы были на это пойти. Хорошо, говорят, есть предмет для разговора. И раз они пошли на то, что уже определили время, они, наверное, договорились, какие уже дополнительные вопросы они поставят. Хотя это я могу только предполагать.

– От кого и как вы узнали их требования?

– Из СМИ. Естественно, когда мы уже разговаривали, и спрашивать не нужно было. Это же понятно, что требования такие, которые выполнить невозможно. Освободить их людей мы были готовы.

На огромном правительственном самолете я один-одинешенек, в гордом одиночестве летел туда. Третьего сентября был страшный дождь. Экипаж опоздал на самолет, потому что машина провалилась полностью под воду, чуть не утонули там. Я прилетел в Беслан и должен был сразу доложить президенту ситуацию. Когда я вышел из самолета, по дороге к машине я встретил Аушева и Гуцериева (Михаил Гуцериев, на тот момент президент «Русснефти». – «Газета.Ru»). Они говорят: мы свое дело сделали, уезжаем. Аушев сказал, что часть ребят им отдали и делать там больше нечего. Это полные отморозки, говорит.

И когда мы пошли (к машине), раздалось два хлопка. Те, кто меня встречал, сказали: это вас приветствуют. А это начался штурм. У меня потом было много вопросов. Можно понять родителей этих детей, обезумевших от горя – мужики все вооружены были. Непозволительно много было оружия. И этот кавказский темперамент, несдержанность, попытки любой ценой пробраться и справа, и слева – это очень серьезно мешало работать спецслужбам. Потому что непонятно, кто они, они же не в форме. Террорист – не террорист…Такой хаос творился, стреляли со всех сторон. И вот многие ребята даже наши, по-моему, десять таких ребят, асы своего дела, погибли. Они в бою не могли погибнуть так. Хаотическая стрельба привела к тому, что погибло много людей.

– Вы принимали участие в урегулировании многих подобных конфликтов, в терактах, в «Норд-Осте» в том числе. Чем вам особенно запомнился именно этот теракт?

– Жестокость. Безумная, просто чудовищная жестокость. Я, честно говоря, и сейчас не могу спокойно говорить. Такие… красивые дети. Я видел, как выбежала девочка. Мать, отец встречали ее. А она их не видела. Она бежала к воде – они мочу пили там. Наверное, ни один теракт в мире не принес такой душевной боли человечеству, как этот.


Смотреть целикомЗакрыть

В конце июля 2014 года «Газета.Ru» обратилась в СК с официальным запросом на ознакомление с материалами уголовного дела по Беслану и предоставление информации о ходе расследования: почему до сих пор не закрыто расследование, что остается выяснить следователям, кто ведет дело, есть ли возможность поговорить со следователем. Через месяц ежедневных звонков и переговоров пресс-служба СК предоставила лаконичный ответ о том, что по данному уголовному делу продолжаются следственные действия, направленные на установление организаторов и участников нападения.


Результаты расследования правительственной комиссии под руководством вице-спикера Совета Федерации Александра Торшина

22 декабря 2006 года вице-спикер Совета федерации Александр Торшин обнародовал итоговый доклад парламентской комиссии по расследованию теракта в Беслане. Доклад содержит 240 страниц печатного текста и сводится к тому, что в трагедии виновны главным образом боевики и милиционеры, которым не удалось перехватить террористов. Действия властей, местных и федеральных, а также работу оперативного штаба в целом комиссия охарактеризовала как адекватные ситуации.

Читать далее

3 сентября

12:40Террористы разрешили сотрудникам МЧС подъехать на автомобиле к школе для выноса тел убитых заложников

13:03–13:05В спортивном зале прозвучали два мощных взрыва. Террористы открыли огонь по сотрудникам МЧС

13:05–13:25Оставшиеся в живых заложники начали выбегать из спортзала через проем, образовавшийся после взрывов. Террористы стреляли по убегающим и сгоняли оставшихся заложников в столовую

Часть заложников оказалась в комнате учителя физкультуры, возле выхода из спортзала. Учитель физкультуры вырвал у одного из боевиков автомат, но тот убил 74-летнего преподавателя

13:10В оперативном штабе принято решение о начале силовой операции

Снайперы группы разведки и наблюдения открыли огонь на поражение огневых точек террористов, чтобы прикрыть спонтанную эвакуацию заложников

Созданы коридоры выхода заложников в безопасную зону и за оцепление. Действуют четыре фильтрационные группы из офицеров РОВД и ОМОН для контроля над пропуском заложников

13:40–14:24Через окна гимнастического зала в школу врываются первые бойцы Центра специального назначения ФСБ РФ. Пробив брешь между двумя залами, они проникают в спортивный зал. В зале множество раненых, контуженных и обессиленных заложников. Боевиков в зале нет

Террористы, укрывшиеся в столовой, стреляют по заложникам и спасателям, эвакуирующим заложников из спортивного зала. В спортзале начинается пожар

14:30Задержан террорист Нурпаши Кулаев, который пытался скрыться среди заложников

15:00Эвакуация заложников из спортивного зала в основном завершена

15:25–15:30Пожарные расчеты прибывают к школе и приступают к ликвидации пожара. Пожар локализован

18:00–19:00Выяснено, что в местах нахождения боевиков – класс, подвал и чердак – заложников нет. По боевикам открыт огонь на поражение из реактивных пехотных огнеметов (РПО-А «Шмель»). Позиции у школы заняли два танка Т-72

20:00–21:00Танк Т-72 производит семь прицельных выстрелов по огневым точкам террористов. Оставшиеся в живых террористы уничтожены обрушением перекрытий накладным зарядом

23:45Пожар в школе потушен. Здание школы берется под полный контроль

В результате теракта:

Погибли 334 человека, из них 186 – дети

1343 человека признаны потерпевшими, многие из них получили ранения и травмы

Из 32 террористов 31 уничтожен, один захвачен

Лаврент Перисаев

Начальник Северо-Осетинского поисково-спасательного отряда МЧС России, на момент трагедии – начальник Владикавказского поисково-спасательного подразделения МЧС

Первого числа был обычный рабочий день. Мы приступили к своим служебным обязанностям, и около девяти утра на пульт оперативного дежурного поступил сигнал о том, что неизвестные люди в масках, боевики, якобы захватили школу №1, взяв детей и их родителей в заложники.

Немедленно была объявлена готовность №1, и группа спасателей в количестве 26 человек выехала на место происшествия на трех спецмашинах (аварийно-спасательный «КамАЗ» и две аварийно-спасательные газели) – на случай, если будет обрушение здания. Мы прибыли туда и разместились со стороны железной дороги, с юга от школы.

Никто не ожидал, что так все обернется. Когда мы только прибыли на место, слухи были, что в школе более 300 человек. Через час нам сказали, что более 500. Впоследствии уже выяснилось, что там больше тысячи. Как-то тяжело мне рассказывать, когда я вспоминаю это…

У нас к тому времени ребята (из МЧС – «Газета.Ru») побывали во многих терактах, я участвовал в ликвидации последствий более 13 терактов. Исходя их опыта и из того, что там были дети, в том числе грудные, все думали, что они (боевики. – «Газета.Ru») выдвинут какие-то требования и людей отпустят. Но дело затягивалось. Нам определили безопасное место, огороженное высоким кирпичным забором, что-то вроде кармана. Всю серьезность ситуации мы поняли, когда малейшее движение со стороны железной дороги моментально стало вызывать прицельный огонь: они стреляли по людям, по машинам. Еще больше мы осознали это, когда к школе начали стягиваться силы МВД, армии, танки и бронетранспортеры. Был организован штаб, куда входили многие должностные лица, в том числе и руководитель нашего отряда Сергей Щетинин.

Мы узнавали всю информацию на уровне слухов: из штаба нам все рассказывал наш командир. Принесли схему школы на случай, если придется искать детей, и чтобы знать, где прятаться. Ну, когда выпустили несколько человек после переговоров с Аушевым (Руслан Аушев, экс-президент Ингушетии. – «Газета.Ru»), все было уже ясно. Люди уже знали, штаб знал, что школа полностью заминирована, забаррикадирована и любое движение в сторону школы простреливалось.

1 сентября состояло из томительного ожидания. 2 сентября – то же самое, никаких изменений, в переговорах мы не принимали участия, все это делалось через штаб. Мы ждали команду в случае необходимости спасать детей.

Примерно в 12:45 3-го числа подъехал наш начальник. Я был командиром подразделения, и он мне сказал определить двоих, кто пойдет вытаскивать тела погибших. Боевики в школе расстреляли несколько человек, в том числе сотрудника МЧС и пожарного инспектора. Стояла сильная жара, и тела выбрасывали в окна.

Была договоренность, что они отдают тела, и мы можем их забрать. С их стороны были выдвинуты требования, что забирать могут только эмчеэсовцы – никаких силовиков. Мы решили, что пойдут спасатели более зрелого возраста, т.к. понимали всю серьезность ситуации. В этот момент по рации нам передали, что отбой, вместо нас отправили тех спасателей, кто находится ближе к школе, им было дано буквально минуты две. Пошли замначальника поисково-спасательной службы Центроспаса Замараев и начальник отдела водолазной службы центральной аэромобильной службы Центроспаса Кармилин.

Пока все решалось, прошло 15 минут, и около 13.00-13.05 прогремели взрывы. Все насторожились, началась пальба. Стреляли со всех сторон. Рядом с нами в частном доме стояли бойцы «Альфы» и «Вымпела». Мы прибежали туда. Как только пальба началась, все заложники кинулись бежать из школы через окна. Выпрыгивали обезвоженные дети, абсолютно раздетые, в одном нижнем белье, кто в маечках, окровавленные, грязные, выбегали из школы.

В этот момент «альфовцы» попросили нас вскрыть металлическую дверь в подсобку к столовой, где скопилось много людей. Они хотели войти в школу оттуда, с тыльной стороны, где не было ни боевиков, ни баррикад, судя по обстрелу. Как только два наших спасателя подтащили туда гидравлический аварийно-спасательный инструмент, чтобы перекусить замки, один из боевиков заметил это и стрельнул. К счастью, вовремя заметил «альфовец», быстро дал команду, они успели уйти в укрытие и ответили из гранатомета. Но инструмент был испорчен, и открыть дверь мы уж не могли. Спецназовцы перегруппировались и начали забегать в торец здания. Некоторые из них запрыгнули в окно, остальные вели шквальный огонь, чтобы прикрыть своих боевых друзей. В это время мы вытащили из соседнего дома огромные длинные столы и под прикрытием «Альфы» поднесли к окну, чтобы детям было легче выбегать, а самим спасателям и спецназу – легче туда забираться.

Когда прогремел взрыв, никто так и не понял, что произошло. Все говорили, что якобы в этой суматохе кто-то что-то задел. Там была целая гирлянда этих взрывных устройств. Утверждать я не могу, я там не был (в здании школы в момент взрыва. – «Газета.Ru»). Но дети уже побежали после взрыва – и силовики среагировали по ситуации. Как только были выбиты окна, многие были оглушены, здание загорелось, многие выпрыгивали, кто-то и из боевиков, наверное, погиб. Дети и взрослые побежали кто как мог, и по ним пошла пальба. Многие были убиты в спину. Что оставалось делать силовикам? Идти на штурм. На мой взгляд, иначе перестреляли бы всех, наверное.

Нам передавали, что переговоры идут, Рошаль зашел, Аушев заходил, и все рассчитывали на нормальный исход событий – по буденновскому сценарию. Думали, что боевики выдвинут свои требования, им пойдут навстречу, выпроводят, выведут… Но случилось не так.

Мы забегали, вытаскивали раненых, спецназовцы выносили своих, мы их относили дальше и отправляли их в бесланскую больницу. Местные жители тоже там были, кто со стволами, кто так – понятно было их рвение помочь своим родственникам. Через пару часов стрельба поутихла, велась она уже не изо всех окон, было ясно, что спецназ ликвидировал многих. Начали бить из крупных орудий по тем окнам, где находились огневые точки боевиков. Это продолжалось примерно до двух часов ночи. Если память мне не изменяет, это было в районе школьных мастерских.

Мы также видели задержанного Кулаева (Нур-Паши Кулаев, чеченский террорист, единственный оставшийся в живых из банды, захватившей школу №1 в Беслане, приговорен к смертной казни, ввиду моратория замененной на пожизненное заключение. – «Газета.Ru»), мы тогда не знали, кто он. Но я помню, что он сидел в частном доме, в углу. Подозрительных заводили в сторону, тут же местные говорили, свой это человек или нет. И вот этот человек сидел в углу в сарае, и два спецназовца направили на него автоматы и держали его под прицелом.

Впоследствии, когда увидел фотографии, я понял, что это он, потому что лицо его запомнил. На следующий день, когда саперы провели уже свою работу, все разминировали, мы пошли ликвидировать последствия теракта. Видавшие виды спецназовцы, когда заглянули в спортзал, были в шоке… Никто такой картины не ожидал. Десятки обгоревших тел, обрушившееся здание, все помещения (подвалы, чердаки и т.д.) были в крови, всюду размозженные части тел, картина была неописуемая. Стресс был у всех конкретный, в том числе, я думаю, что и у спецназовцев. Видеть, когда погибают малолетние дети, – это очень тяжело…

В этой суматохе никто никого не считал, ни о какой сортировке не было и речи, кто тяжело ранен, кто нет… Просто хватали – спецназовцы, местные жители – все, сразу выносили и увозили в больницы. Тела ликвидированных боевиков разложили на площадке перед школой. Также на улице собрали тела погибших детей и взрослых, а дальше их увозили в морг. Я стараюсь эти события не вспоминать… У боевиков были разорваны грудные клетки, размозженные головы, но никакой жалости абсолютно я не испытывал к этим людям. Я даже не воспринимал их как людей. Это было 4-го числа.

Все рвались к школе. Там стояло оцепление, но людей было не остановить, и они запрыгивали в здание школы, в этот момент невозможно было удержать кого-то. Мужчин было очень много – взрослых, парней, кто с ружьем охотничьим, кто с чем. И когда этот переполох начался, многие пытались проникнуть в школу и спасать близких. Я не военный человек, но, на мой взгляд, они работе спецназа мешали. Эта беспорядочная стрельба со всех сторон мешала профессионалам сориентироваться, погасить точку.

Помимо нас в операции принимали участие спасатели из трех субъектов: Ставропольского края, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии. Из Центроспаса, как я уже сказал, к сожалению, двое погибли, и нас было 26 человек. К счастью, Бог нас миловал. К сожалению, погибло очень много из «Альфы» и «Вымпела» – десять человек. Это для них очень большое количество погибших. Преклоняемся перед погибшими, вся Осетия их помнит


Смотреть целикомЗакрыть
Вячеслав Бочаров

Полковник, герой России, офицер Управления «В» («Вымпел») Центра специального назначения ФСБ России. В спецоперации в школе №1 командовал отрядом «Вымпел» ФСБ России

– 1 сентября 2004 года выпало на воскресенье. Этот день для меня отличался от всех предыдущих тем, что я впервые в жизни должен был принять участие в съемках передачи на одном из телеканалов. Мне предложили принять участие в съемках телепередачи об Иосифе Кобзоне. Передача посвящалась тому периоду его творческой деятельности, когда он выступал с концертными программами перед бойцами ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Ну и ряд «афганцев», как живые свидетели тех событий, приглашались на передачу в качестве массовки, так сказать, для связи прошлого с настоящим.

Но 1 сентября началось с сообщения на пейджер, требующего немедленного прибытия на объект (место службы). Сейчас, в век мобильных телефонов, многие уже и не знают, что это за штука – пейджер, а тогда все сотрудники нашего управления были оснащены ими, что позволяло в любой момент передать нужное сообщение и принять его – это повышало оперативность в работе. Получив подобного рода распоряжение, бросаешь все, и где бы ты ни был, в течение полутора часов должен прибыть к месту службы.По пустякам тревожить не будут, тем более в выходной день. По прибытии на объект узнал, что в Беслане захвачена школа. Получена задача на вылет в Беслан. Понимаю, что дело серьезное. На что способны террористы, эти нелюди, знали не только мы, профессионалы, знала вся Россия. Ведь до этого уже были взрывы домов в Москве, в Каспийске, захват заложников в Кизляре, Первомайском, Буденновске, на Дубровке. Это был не просто захват школы, это был очередной вызов всем: от руководства страны, до простого обывателя. Сотни людей пришли 1 сентября на праздник, а оказались в смертельной опасности.

С аэродрома позвонил домой и сообщил, что вылетаем в Беслан. Это уже не было секретом, по телевизору сообщение прошло. Вылетали с аэродрома Чкаловский. Смотрю на лица ребят, все сосредоточены, понимают, едут не на прогулку. Предстоит работать в здании, а это самое непредсказуемое в боевой работе. За любым углом, в любом помещении может быть неожиданность. Расстояние от тебя до противника идет на метры, бронежилет на таком расстоянии пулю не держит, граната может прилететь из-за любого угла. При этом ни один заложник не должен пострадать от нашей пули. Мы не можем стрелять, как говорится, в том направлении, а только по четко видимой цели. Мы не можем стрелять очередями по всему, что шевелится. А бандиты могут. Думаю, в этот период каждый из моих ребят прокручивал в голове порядок действий при вхождении в здание. Мы все, даже я, разбиты по боевым тройкам, каждый знает свою задачу, все отработано до автоматизма на занятиях и проверено на практике. Но каждая новая ситуация подкидывает свои неожиданности, которые невозможно предусмотреть. Каждая ошибка может стоить жизни тебе или, что самое страшное, твоему товарищу или заложнику. Как потом жить?

Самолет приземлился в аэропорту Владикавказа. Оттуда автобусами нас доставили в Беслан. В Беслане мы расположились на территории техникума, метрах в 300 от школы.

Места всем в учебных классах не хватило, и мой отдел расположился в коридоре на втором этаже. Отдав все необходимые распоряжения по размещению, я убыл на совещание. Оно проходило в здании администрации города на втором этаже. Перед зданием расположена площадь, которая вся была заполнена народом, жителями Беслана. Они молча смотрели на нас, людей с оружием, смотрели с надеждой и настороженностью. Любые наши активные действия могли привести к освобождению их родных и в то же время повлечь за собой жертвы. Но без нас эту проблему не разрешить, освобождение заложников могло прийти только от нас, это понимали все. Мороз по коже прошел, пока я пробирался через людскую толпу. Вся их боль, весь ужас ситуации сконцентрировались в их глазах, устремленных на нас.

Штаб по освобождению заложников возглавил наш начальник Центра, генерал, Герой России. Он же проводил совещание. Все знакомые лица, со всеми в разное время приходилось участвовать в различных оперативно-боевых мероприятиях. Девиз ВДВ – «Никто кроме нас» – как нельзя лучше соответствует духу нашей работы. И убеждения у нас одни: «Зло должно быть наказано».

На столе располагалась схема школы со всеми коммуникациями, на доске нарисован ее план. Уточнив численный состав прибывших отделов, генерал начал совещание.

Информация была следующая: утром 1 сентября, когда во дворе школы проводилась торжественная линейка, посвященная началу учебного года, на территорию школы заехала машина ГАЗ–66 с бандитами, которые, окружив собравшихся, силой оружия загнали всех в спортзал. Сколько человек захвачено, уточняется, но их может быть несколько сотен. Среди заложников дети разных возрастов, их родители, родственники, знакомые – в общем, все, кто пришел проводить детей в школу.

Предварительная информация по самой школе такова: вокруг школы открытое пространство, с противоположной стороны футбольное поле, за ним железная дорога. Спортзал в центре школы, в нем содержатся заложники. Левое крыло – это школьный медпункт, он имеет отдельный вход. В правом крыле располагается столовая, и на втором этаже актовый зал. Летом в школе проводился ремонт, поэтому возможно некоторое несоответствие с имеющейся схемой. Все окна забаррикадированы школьной мебелью, здание не просматривается. Подступы к школе простреливаются бандитами. Связь с террористами установлена, организован переговорный процесс, но пока никаких требований не выдвинуто. Точных данных по количеству боевиков, их принадлежности нет, ориентировочно до тридцати человек. Бандиты расстреляли всех мужчин, около двадцати человек, а тела сбросили в сторону железной дороги.

Вся территория вокруг школы была поделена на сектора, и каждому отделу был определен сектор ответственности, который надо было изучить досконально, определить скрытые пути выхода к школе, наиболее удобные места для огневых позиций и т.д. Строго-настрого было запрещено действовать самостоятельно, открывать огонь по школе. Если случится непредвиденное и необходимо будет решать задачу силовым вариантом, то каждый работает в строго определенном секторе. Иначе можно попасть в зону стрельбы соседа, а это чревато неприятностями. Задача моему отделу была определена следующая: изучить обстановку со стороны центрального входа, перед которым находилось небольшое здание начальной школы, и медпункта, вход в который располагался со стороны школьных мастерских. Если начнется силовая часть операции, то отдел должен частью сил занять здание начальной школы и обеспечить действия другого отдела по проникновению в школу, а частью сил войти в школу через медпункт.

К концу первого дня мы уже четко определили основные и запасные пути выхода на исходные позиции в случае силового завершения операции. Ни заложники, ни террористы через окна не просматривались. Но бандиты прекрасно видели все подступы к школе и на любое движение с нашей стороны открывали огонь из автоматов. В конце дня мы собрались на очередное совещание, на котором доложили ситуацию на своих направлениях. Нам в свою очередь сообщили, что в школе захвачено до тысячи заложников. Еще раз подтвердили, что бандиты не выдвинули никаких требований и переговорный процесс продолжается. К этому времени стало известно, откуда они пришли, где готовились к этой чудовищной акции и кто их возглавляет. Предположительно, это был находящийся в федеральном розыске за убийство и бандитизм Хучбаров.

Ночь прошла спокойно, были слышны только редкие выстрелы со стороны школы. Мы готовились, что при необходимости придется вести бой в здании. При ведении боя в здании любая мелочь может стать роковой. Как подогнан защитный шлем, как сидит бронежилет, удобно ли извлекается пистолет, нож, граната или запасной магазин. Старшие троек еще раз проверяют связь, сигналы взаимодействия. Мои ребята прошли огонь и воду, но вот в такой ситуации приходилось действовать впервые. И не только нам, мировая практика использования спецслужб не сталкивалась ни с чем подобным. Когда заложников больше тысячи, то в такой ситуации особо не постреляешь, любая неосторожно выпущенная пуля найдет жертву, и это может быть ребенок. Все прекрасно понимали: если пойдем в школу, кто-то домой уже не вернется, но вслух это не произносилось. Главным были не наши жизни, а жизни заложников.

Утро третьего сентября не принесло изменений. Утреннее совещание лишь внесло коррективы только по количеству заложников – цифра перевалила за тысячу. Мы прекрасно понимали, что приближается развязка трагедии. Ведь без воды, еды, медицинской помощи многим становится уже очень тяжело. Бандиты тоже находятся в постоянном напряжении. Нервы у всех напряжены до предела. Но силовой вариант освобождения детей был неприемлем, он повлек бы многочисленные жертвы.

Время приближалось к обеду. И вдруг раздался мощный взрыв. Даю команду немедленно экипироваться по-боевому. Глянул на часы – 13.00. Тут же раздается второй взрыв. Выхожу на связь со штабом операции и уточняю порядок действий. Слышу в ответ: «В спортзале два взрыва. Выдвинуться на свое направление и действовать по ранее определенной задаче».

Выбегаем на улицу и к школе. Навстречу, от школы, бегут взрослые и дети, многие в крови, сильная стрельба. Во дворе частного дома увидел женщину с двумя детьми, живы, но все в крови. Это не их кровь. Указываю им на укрытие за домом. Даю команду на выдвижение на исходные рубежи. Большая часть группы рванулась в сторону здания начальной школы, я с двумя офицерами в сторону мастерских, от которых до школы рукой подать, метров 15–20. Пули вокруг ковыряют землю, но прикрывая друг друга, мы сосредоточились на углу мастерских. Выглядываю и вижу, со стороны спортзала бежит женщина. Ей осталось добежать до нас не более трех метров, и она в безопасности, как пуля попадает ей в голову сзади, она падает, и тело ее лежит передо мной в двух метрах, и кровавая лужа расползается вокруг головы. Окна в спортзале выбиты взрывами, кругом лежат тела детей, женщин. Им уже не помочь. Вход в школу через медпункт прямо передо мной в 20 метрах. Только эти два десятка метров открытого асфальтированного пространства надо преодолеть под пулями. Выхожу на связь со штабом и прошу разрешения войти в школу. Получив разрешение действовать по ситуации, стремительным броском втроем преодолеваем открытое пространство и оказываемся в санчасти школы. Неприятная неожиданность – прохода в школу из санчасти нет, а на схеме был. Получается, что здесь делать нечего, надо идти в спортзал, а это еще метров двадцать. Все окна забаррикадированы школьной мебелью, нам не видно, что происходит внутри здания, а бандитам через бойницы видно все. Решил проскочить в спортзал. Это еще метров двадцать открытого пространства.

Тут главное – внезапность и стремительность. И вот я перед входом в спортзал. Прямо возле моих ног лежит маленький мальчик. На нем кроме шортиков ничего нет. Он мертв. В спортзале люди лежат слоями друг на друге. Но террористов в нем нет. С противоположной стороны спортзал начинает гореть. Вошел в связь, доложил обстановку, сообщив, что в спортзале бандитов нет, они ушли на второй этаж, что начинается пожар.

В спортзале не все были мертвы. Передвигаться в полный рост было нельзя, спортзал простреливался бандитами со второго этажа, оттуда, где находился актовый зал. Вытащил очень грузную и скользкую от крови женщину, она контужена. Затем девочку лет четырнадцати. Потом еще несколько женщин. Всех затащил в раздевалку, там безопасно, это небольшое помещение без окон. Больше живых не обнаружил. Решил по коридору школы продвигаться в сторону центрального входа, напротив которого мои ребята находились в здании начальной школы. Необходимо было убедиться, что боевиков возле окон нет и что растяжек не установлено. Тогда можно было бы разблокировать от мебели окна, что позволило бы остальным войти внутрь здания. В результате перестрелки в один из моментов не уберегся от пули. Она вошла в голову сзади за левое ухо.

Сколько прошло времени и где я находился – не знаю, но когда вернулось сознание, что-то мне подсказало, что я могу заявить о себе тем, кто находится рядом. Сделал рукой жест, показывающий желание что-то написать. Мне вставили в пальцы ручку и я вслепую написал «ЦСН, ФСБ, Бочаров». Это было началом пути возвращения в мир живых. Пуля вырвала верхнюю челюсть, часть лицевых мышц, а дальше без перечисления.

Самолет доставил меня в Домодедово, оттуда в госпиталь. Был долгий период лечения, еще шесть лет службы. Сейчас я занимаюсь общественной работой в области патриотического воспитания наших граждан


Смотреть целикомЗакрыть

За открытым окном шумит мутный Терек. Через реку – детский парк аттракционов с ржавым колесом обозрения. Я сижу в обшарпанном номере гостиницы «Владикавказ» и прокручиваю в голове разговор с учительницей истории школы №1 Надеждой Гуриевой.

Она показывала холл в новом здании школы, где дети проводят время на переменах. Холл увешан портретами погибших 3 сентября 2004 года спецназовцев.

– Не тяжело работать среди всего этого?

– А от этого никуда не денешься, – выдыхает она. – Вся жизнь разделилась на «до» и «после».

В школе №1 погибли двое ее детей – Вера и Борик. В новом здании она создала Музей памяти, в котором рассказывает подрастающим ученикам о том, что произошло. Не у нее одной жизнь разделилась на «до» и «после».

Сусанна Дудиева, возглавившая после трагедии комитет «Матери Беслана», продолжает бороться за права пострадавших в ЕСПЧ. Касполат Рамонов, потерявший в школе дочь, вот уже десять лет охраняет порядок в Городе Ангелов, где похоронена большая часть жертв теракта.

После теракта в Беслане прошло десять лет, но здесь этого будто никто не заметил. Вся республика словно живет этой скорбью. По-прежнему никто не может спокойно вспоминать события сентября 2004 года – слишком больная тема.

Здесь нет общего мнения о том, что конкретно произошло с 1 по 3 сентября 2004 года в школе №1. Расследование так до сих пор не завершено, и в деле слишком много белых пятен. Но каждый из этих людей как может стремится к правде, и все они сходятся в одном: забывать Беслан нельзя. Трагедия не должна пройти бесследно.

Улетаю из Осетии с тяжелым сердцем. Ловлю такси до аэропорта. Водитель, веселый разговорчивый парень, без умолку болтает и через пять минут уже показывает мне фотографии своих смеющихся дочек – двух и восьми лет.

Запихивая бумажник с фотографиями в задний карман джинсов, он вдруг мрачнеет и глухо сообщает: «А сыновья погибли. Близнецы».

– Там? – только и выдавливаю из себя. Кивает. До аэропорта едем молча.

Екатерина Абросимова
Георгий Агаев
Альберт Адырхаев
Ирина Адырхаева
Зара Адырхаева-Аликова
Злата Азиева
Светлана Айлярова
Тимур Албегов
Залина Албегова
Алина Аликова
Альбина Аликова
Дарима Аликова
Сергей Алкаев
Софья Арсоева
Аслан Арчегов
Ахсарбек Арчинов
Николай Арчинов
Индира Арчинова
Ахтемир Бадоев
Анжела Бадтиева
Дзерасса Базрова
Татьяна Базрова
Саша Баландин
Наташа Баландина
Лариса Баликоева
Светлана Баликоева
Дзерасса Басаева
Диана Баскаева
Тимур Батагов
Алана Батагова
Марина Батагова
Юля Батагова
Борис Бедоев
Елена Бекузарова
Альберт Бердиков
Ирина Березова
Серафима Березова-Аликова
Аслан Бероев
Алан Бетрозов
Аслан Бетрозов
Руслан Бетрозов
Динара Бзиева-Плиева
Агунда Бзыкова
Сослан Биганошвили
Заурбек Бициев
Казбек Биченов
Фатима Богазова
Сима Богазова-Хадикова
Вадим Боллоев
Зарина Боллоева
Мадина Боллоева
Фатима Болотаева
Эльвира Болотаева
Альбина Будаева
Валерия Будаева
Стелла Валигазова
Альберт Ваниев
Эрик Варзиев
Галина Ватаева
Эмзар Габараев
Виктория Гагарцева
Зарема Гадаева-Бекмурзова
Фатима Гадиева-Голоева
Алан Гайтов
Алина Галаева
Руслан Гаппоев
Дзера Гаппоева
Наида Гаппоева
Агунда Гацалова
Роман Годжиев
Кристина Голоева
Гагик Григорян
Мелине Григорян
Наира Григорян
Мирануш Григорян
Сослан Губуров
Инга Гугкаева
Олеся Гульдаева
Аза Гумецова
Борис Гуриев
Вера Гуриева
Заур Гутнов
Майя Гутнова
Карина Дагуева
Вадим Дауров
Георгий Дауров
Давид Дауров
Таймураз Дауров
Зинаида Даурова
Инэсса Даурова
Борис Джибилов
Алана Джибилова
Эмма Джибилова-Гасинова
Эдита Джидзалова
Олег Джимиев
Артур Джиоев
Жанна Дзагоева
Ирма Дзагоева
Артур Дзампаев
Аспар Дзампаев
Агунда Дзампаева
Светлана Дзампаева
Таисия Дзампаевна-Хетагурова
Аслан Дзарасов
Сабина Дзахова
Хазби Дзгоев
Анна Дзгоева
Дзерасса Дзгоева
Залина Дзгоева
Ольга Дзгоева
Вика Дзиова
Дзера Дзиова
Зарина Дзиова
Алена Дзуцева
Алана Доган
Сергей Дрюков
Изета Дудиева
Алла Дудиева
Заур Дудиев
Сослан Дудиев
Тина Дудиева
Майрам Дямбеков
Луиза Дямбекова
Тамара Дямбекова
Георгий Есенов
Ольга Есенова
Эльбрус Есиев
Игорь Замесов
Наталья Замесова
Зоя Зангиева-Ногаева
Сергей Запорожец
Диана Кабанова
Эльмира Кабанова-Бурнацева
Ира Кадалаева
Мария Канахина
Иван Каниди
Ажау Кантемирова
Светлана Кантемирова
Анжелика Канукова
Юрий Караев
Нино Караева
Анна Караева-Цахилова
Лора Каркузашвили
Иван Карлов
Диана Карсанова
Эмма Каряева
Зарина Кастуева
Алана Кацанова
Артур Кисиев
Аслан Кисиев
Тамара Кодзаева
Эллина Кодзаева
Ахсар Козырев
Тимур Козырев
Алла Козырева
Илона Козырева
Оксана Кокова
Лиана Кокоева
Белла Кокойти
Али(Олег) Кониев
Казбек Кониев
Жанна Кониев-Туаева
Артур Коцоев
Зинаида Кудзиева
Олег Кулов
Лариса Кулова
Кристина Кундухова-Ходова
Светлана Курносова
Анжела Кусова
Мадина Кусова
Маруся Кусова
Римма Кусова-Улубиева
Альбина Кучиева
Зарина Кучиева
Мадина Кцоева
Алана Лолаева
Станислав Макиев
Людмила Макиева
Света Малиева
Арсен Маликиев
Сабина Мамаева
Эльвира Маргиева
Людмила Меладзе-Биганошвили
Карина Меликова
Артур Мисиков
Александр Михайлов
Амаля Мкртчян-Галстян
Сатеник Мкртчян
Владимир Мокров
Тамерлан Моргоев
Эльза Мсостова-Гульдаева
Фатима Музаева-Самаева
Таира Мукагова-Кундухова
Анастасия Назарова
Надежда Назарова
Света Найфонова
Сослан Несговоров
Марина Ногаева
Рита Ногаева
Элина Ногаева
Лира Норматова
Зарина Норматова-Ильина
Амирхан Норматов-Бахромов
Вадим Озиев
Марина Озиева-Засеева
Елена Останий
Алана Плиева
Мадина Пухаева
Мариана Рамонова
Василий Решетняк
Артур Рубаев
Хасан Рубаев
Наталья Руденок
Лариса Рудик
Юлия Рудик
Яна Рудик
Мартин Русов
Ани Русова
Рузана Русова
Таркан Сабанов
Илона Сабеева
Рада Салказанова
Лариса Салказанова-Кантемирова
Валентина Сапронова
Альберт Сидаков
Заур Сидаков
Дзерасса Сидакова
Галина Сикоева
Алла Смирнова
Инна Смирнова
Мадина Созанова
Альбина Сокаева
Наталья Соколова
Ольга Соскиева
Шамиль Сулейманов
Тотраз Тамаев
Артур Тамаев
Инга Тамаева-Савкуева
Ирина Таучелова
Света Таучелова
Заурбек Тебиев
Альбина Тебиева-Тускаева
Альма Тебиева
Фатима(Лариса) Тебиева
Заур Теблоев
Фатима Тедеева
Тимур Тедтов
Агунда Тетова
Алина Тетова
Сослан Тигиев
Аслан Токмаев
Сослан Токмаев
Алина Токова
Мадина Томаева
Борис Тотиев
Альбина Тотиева
Анна Тотиева
Дзерасса Тотиева
Лариса Тотиева
Любовь Тотиева
Марина Тотрова
Азамат Тохтиев
Зинаида Третьякова
Хетаг Туаев
Инна Туаева
Карина Туаева
Тамара Туаева
Батраз Туганов
Залина Урманова
Маша Урманова
Рита Урманова-Ходова
Александр Урусов
Кристина Фарниева
Руслан Фраев
Фаризат Фраева
Елена Фриева
Батраз Хаблиев
Ислам Хадиков
Ирина Хадикова
Эмма Хаева
Рима Хаматкоева
Ирина Ханаева
Володя Ходов
Алла Ходова-Кундухова
Регина Хуадонова
Руслан Хубаев
Мадина Хубаева
Алина Хубецова
Бексолтан Худалов
Георгий Худалов
Эльбрус Худалов
Георгий Хузмиев
Стелла Хузмиева
Азамат Хуцистов
Марат Цаболов
Тимур Цаллагов
Тамерлан Царахов
Эльбрус Царахов
Фатима Цгоева-Бибоева
Тамирис Цибирова
Инга Циноева
Лиза Цирихова
Тинна Цирихова
Ахсарбек Цкаев
Кристина Цкаева
Фатима Цкаева
Алан Цогоев
Аслан Цогоев
Виктор Цогоев
Джульетта Цогоева
Залина Цогоева-Цгоева
Светлана Цой
Алексей Цомартов
Зелим Чеджемов
Лемма Чеджемова
Роза Черджиева
Аслан Шавлохов
Зарема Шавлохова
Таисия Бзиева-Дауева
Марина Жукова
Елена Авдонина
Андрей Велько
Олег Ильин
Роман Катасонов
Дмитрий Кормилин
Михаил Кузнецов
Олег Лоськов
Вячеслав Маляров
Александр Перов
Денис Пудовкин
Андрей Туркин
Дмитрий Разумовский
Валерий Замараев

Над проектом работали: Редакция «Газеты.ру»: Елизавета Антонова, Роман Семенченко. Студия Рамблер Инфографика: Ксения Туренко, Василий Шихачевский, Александра Ярош, Герман Гуров, Сергей Никонец. Использованы фотографии из архива МЧС Северной Осетии



Закрыть

Большинство заложников были загнаны в главный спортзал, остальные попали в тренажерный зал, душевые и столовую. Загнав людей в здание, террористы заставили всех сдать фото- и видеоаппаратуру и телефоны. После этого заложников заставили баррикадировать выходы и окна. Стекла было приказано разбивать, чтобы силовики не смогли использовать газ
Мы требуем на переговоры президента республики Дзасохова, Зязикова, президента Ингушетии, Рашайло, дет врача. Если убьют любого из нас, расстреляем 50 человек. Если ранят любого из нас, убьем 20 человек. Если убьют из нас 5 человек, мы все взорвем. Если отключат свет, связь на минуту мы расстреляем 10 человек
Следы от пуль на школьной стене
Поврежденная взрывом стена в спортзале
2 сентября в Беслан прибыли три танка Т-72 из 58-й армии. Боевые машины расположились на ул. Коминтерна, с двух сторон от школы
Спасатели выносят раненого спецназовца
Эвакуация заложников
Тушение пожара
Могилы жертв теракта

You are using an outdated browser. Please upgrade your browser to improve your experience.