Цивилизация
В прокат выходит «Дама пик» Павла Лунгина — триллер, основанный на опере Чайковского по знаменитой повести Пушкина. Знаменитая опера великого русского композитора является в буквальном смысле полноправным героем картины: в борьбе за право участия в ней в оперном театре разворачиваются страсти, выявляются характеры и рушатся судьбы. Как часто бывает в картинах Лунгина, в «Даме пик» на фоне частной истории (к тому же перенесенной в современность с большим уважением и творческим подходом к классическому наследию) разворачивается притча о современности и о людях, которым в эту современность довелось жить. Павел Лунгин поговорил с «Газетой.Ru» о работе над картиной, границах интерпретации классики, цензуре и (не)уважении к тиранам прошлых лет.
— Когда вы брались за фильм, вы искали в нем какую-то злобу дня и актуальность или вы просто хотели поупражняться в перенесении классики в современность?
— Видите ли, каждый проект обязательно вбирает в себя время, в которое он создается. Мне казалось и кажется, что Герман в моем фильме — чрезвычайно современный персонаж:
молодой человек, который совершенно не верит в справедливость мира, он совершенно точно знает, что талант не вознаграждается при этой жизни.
По его мнению, всем, что может принадлежать ему по праву, можно только овладеть — или выиграть. Мне кажется, что я буквально на улицах вижу таких людей.
— Его таким сделали время и общество или он сам по себе такой уродился?
— Каждый человек состоит из духа времени и своего характера. Герман — персонаж для русской жизни, и для русской жизни чрезвычайно важный. Почти все персонажи Достоевского выросли из пушкинского Германа: и герой «Подростка», и герой «Игрока», и даже Карамазов. Другое дело, что зачастую бывает трудно сказать, где кончается характер и начинается время… Именно поэтому, наверное, я очень долго и трудно искал артиста на роль Германа — и нашел Ваню Янковского.
Павел Лунгин
Екатерина Чеснокова/РИА «Новости»— В чем была трудность?
— Ну, мне только кажется, что они ходят по улицам, эти мальчики, задыхающиеся от несправедливости мира. А выловить типаж, артиста, который бы четко это выражал, оказалось сложно. Я искал несколько месяцев и нашел Янковского буквально за несколько месяцев до начала съемочного периода.
— А чего не могли найти и что нашли в Янковском?
— Правду в глазах. Я ставлю человека в ситуацию, и он эту правду выдает на уровне игры, на уровне существования в кадре.
Встреча актера с ролью — это всегда должна быть химическая реакция актера и роли, и тогда рождается некая… третья сущность.
Если она происходит, то, значит, все правильно. А какой-то глубинной рефлексии я от актера не жду и не требую. Не это нужно.
Пушкин или Чайковский?
— Вы ставили себе задачу «экранизовать Пушкина в современных обстоятельствах» или сделать максимально отвлеченное кино «по мотивам»?
— Я бы сказал, что мой фильм ближе к Чайковскому, чем к Пушкину. Есть же некая существенная разница между готической, темной, философской повестью Пушкина о роке, предназначении человека и либретто Чайковского, в котором акцент сделан на историю любви, гораздо более простую. Причем сделан сознательно, тогдашним массам нужно было «подать» этот материал, открыть какую-то более широкую щель для массового искусства, которым в то время была опера. Именно Чайковского они в фильме и ставят.
— Вы тоже хотели сделать свой фильм ближе к массам?
— Ну, любое классическое произведение, оно либо оседает в архивах образчиком мертвого академизма, либо, наоборот, остается живой и актуальной — мне музыка Чайковского кажется как раз такой.
— И вы решили подтвердить это, перенеся действие в условное настоящее? Настоящую, костюмную «Пиковую даму» снять не хотели?
— Нет, зачем? Есть классное «костюмное» кино. Мне, например, очень понравилась английская «Анна Каренина». Но у меня самого не было ни такого… вызова, что ли, ни такого желания.
— Несколько лет назад вы мне рассказывали о «Даме пик» как о прожекте, о котором вы мечтали, но на который совершенно не надеялись найти деньги продюсеров. Что изменилось за это время?
— Ну, тут все просто: нам помог Фонд кино. Без его финансовой помощи это так и осталось бы проектом, не было бы осуществлено.
— При этом известно, что поначалу вы хотели делать этот проект вообще на Западе, на западные деньги и с западными актерами.
— Скажу честно, у меня был расчет на то, что Запад до сих пор можно заинтересовать русской культурой. В результате вышла история, которую можно превратить в прекрасную комедию абсурда о том, что такое работать с Голливудом, с артистами и их агентами, когда ты сам не оттуда. Про то, как, условно говоря, бежишь со всех ног, все колеса прокручиваются, и все равно остаешься на месте.
Я уже сидел у Умы Турман на кухне, мы должны были подписывать протокол о намерениях, и в результате не получилось.
В общем, сначала это все просто рассыпалось, потом вмешалась политика и все разрушилось окончательно. Я потерял терпение и стал переносить это в Россию.
— Фильм выиграл от перенесения на национальную культурную почву?
— Да, безусловно. Я очень доволен, я не знаю, кто бы сыграл Софию так хорошо, как Ксения Раппопорт. Эта роль у нее вышла очень многогранной: она может сыграть и старую женщину, которая тянет руки к молодому человеку, почти мальчику, потому что хочет вырвать из него трагизм пушкинского Германа. И — океанского масштаба стихию, которая может потопить, а может и накормить.
Раппопорт сама сходила с ума от моих задач, но сыграла она просто потрясающе.
Суеверие и психоделия
— Существует какое-то не то поверье, не то суеверие, что «Пиковая дама» — это немного проклятый сюжет, который либо дается театральным и кинорежиссерам с огромным трудом, либо не дается вовсе.
— Конечно, работа шла трудно, как и со всяким серьезным материалом. Это, с одной стороны, опера, с другой — кинодрама, которая эту оперу в себя включает. Но в целом я не верю в это, это и правда суеверия. И причем рождаются они от того, что в нашей стране «Пиковую даму» на самом деле никто не читал и не слушал.
Люди знают об этой новелле (или этой опере) в виде школьных пересказов и мема «тройка-семерка-туз», который вам воспроизведет любой алкоголик при упоминании этого произведения.
— Ваш фильм разыгрывается в некоем условном, неназываемом городе. У вас не было соблазна привязать эту историю к конкретному городу и конкретному оперному театру?
— Например, к какому?
— Ну, например, к Большому. История о том, как артист балета Павел Дмитриченко заказал покушение на жизнь руководителя балетной труппы из-за того, что тот якобы не давал житья его возлюбленной жене, вполне соразмерна по своему накалу вашей «Даме пик».
— Да, это сильная история. На самом деле этот условный город сам собой собрался. Сначала я хотел делать этакую грязную и бытовую Москву и контрастирующий с ней мир оперы.
Вообще, этот проект часто сам начинал диктовать свою внутреннюю логику. Например, я задумывал отбивать два плана жизни двумя родами музыки, чтобы на контрасте с оперой звучала или рок-музыка, или даже электронная. Но нет, музыка Чайковского настолько сильна, что она просто вытеснила, выпихнула всякую другую из фильма.
Не терпит эта опера рядом с собой никого. И, мне кажется, благодаря этому раскрылась психоделическая сущность этого произведения.
Вообще, опера и кино изначально близки, они оба появились как массовое, площадное искусство, построенное на выразительности и сильных эмоциях. Поэтому когда одно накладывается на другое, получается вообще цепная реакция.
Цензура снизу, или Усы под шапкой Мономаха
— Кстати, о массовых искусствах и классике. Сейчас нападают не только на тех, кто делает современное искусство, но и на тех, кто занимается современными интерпретациями классических произведений, как в случае с Богомоловым и Серебренниковым в театре. Или пытается творить на исторические темы, как Алексей Учитель в «Матильде». Не боитесь, что и до вас доберутся?
— Вы знаете, не боюсь, потому что я об этих людях в принципе не думаю. Про цензуру, о которой много говорится, важно понимать одну вещь:
у нас действительно нет цензуры сверху, зато она есть снизу, более того, она этим низовым активистам и делегирована. Активистам с психологией погромщиков, которые пытаются разделить жителей России на своих и чужих.
Так было во времена опричнины, так было во времена Сталина.
Мечта об опричнине прочитывается в современном контексте легко. Ставя памятники Ивану Грозному, на самом деле хотят легитимизировать Сталина:
снимаешь с него шапку Мономаха, а там усы и трубка.
Человек думающий, изобретающий, провоцирующий на размышления, он объявляется врагом. И пора уже перестать высказываться поодиночке, пора объединяться против этого.
— А вам не хотелось бы воплотить вот эти ваши мысли в виде кино на эту тему?
— Ну, если бы не было уже снято много хорошего кино на эту тему… А так, фильм «Мефисто» про это, фильм «Конформист» про это же. Если бы его снял я, его не стали бы смотреть.
— Почему?
— Потому что люди не поддерживают попыток что-то сказать про их жизнь, они похожи на больного, который не хочет идти к врачу. Горькую пилюлю никто глотать не будет.
ГУЛАГ нашего времени
— Когда выходил фильм «Остров», вы мне рассказывали, что у вас есть две задумки: снять «Даму пик» в современных обстоятельствах и сделать фильм о гастарбайтерах как о героях нашего времени.
— А вы знаете, у меня были от них какие-то… неправдоподобные ожидания. Лет шесть-семь назад я думал, что они, как первые подпольные христиане, сейчас образуют некую особую, новую касту или страту в нашем обществе: наверху наш с вами Колизей с телевидением, а «ниже этажом» они, настоящие, подлинные. Гастарбайтеры таковыми не стали, они стали либо ассимилироваться, либо уезжать на родину.
Сейчас ищу историю из жизни ГУЛАГа. Это было время и чудовищного истребления и унижения людей, и накопления огромного потенциала энергии сопротивления.
Мне кажется, сейчас, во времена уже готовых памятников Ивану Грозному и чаемых — Сталину, актуальна именно такая… история.
— То есть героя в нынешнем времени вы не видите.
— Вы знаете, все мои фильмы, они про сломы эпох: про это «Такси-блюз», «Олигарх», «Свадьба». Про эпохи, в которые что-то происходит. Сейчас у меня есть одно ощущение — остановившегося времени. Так что если вы спрашиваете про современность, то мой герой на данный момент — это, конечно, Герман.
