Первую часть интервью, где Владимир Дринкман рассказывает про арест и европейские тюрьмы, в которые можно заказать проститутку, можно прочитать здесь.
На зоне
— Куда именно вас распределили после суда в Филадельфии?
— Так как я не был гражданином, меня отправили в специальную тюрьму для неграждан. Там было 1800 человек. Из них примерно 60% — мексиканцы, 30% — доминиканцы, а остальные — выходцы из Европы, Восточной Европы и так далее.
— На зоне найти русскоговорящих было проще?
— Гораздо. Когда я приехал, чисто русскоговорящих там было чуть больше 30 человек.
— У них была своя какая-то группа или они распределились по другим?
— Они обозначались как International Car, проще говоря, международная группа. Car — это на сленге группа заключенных, объединенная по расовому или географическому признаку. И в этой международной группе были и русскоговорящие. Кроме них… Ну все там были, кто не местные белые, не латиносы и не черные. Британцы, канадцы…
— Какая функция была у этих «каров»?
— Кары были чем-то вроде политических групп. В них есть лидеры. Допустим, у тебя случилось разногласие с участником другой группы. Ты можешь, конечно, достать заточку и на месте порешать вопрос, но, будучи цивилизованным заключенным, ты пойдешь к главе кара и объяснишь суть претензии. Дальше глава кара пойдет к главе кара, с представителем которого у тебя терки. И они придумают, как решить ваш конфликт.
Кары и взаимоотношения между ними нужны, чтобы среди заключенных было меньше насилия.
— Вам доводилось быть свидетелем такого насилия?
— Приходилось. Например, как-то раз черные жестко закусились с мексиканцами. Чуть ли не кровавая бойня стенка на стенку. В тюрьме даже локдаун ввели: закрыли на въезд и на выезд. Но вроде бы обошлось — разошлись. Все подумали, что успокоились, но ночью все снова закипело. В каждом блоке каждый представитель от черных и мексиканцев достал заточку, и началось месиво. Человек 15–20 по госпиталям развезли, кто-то в карцер загремел, естественно.
— Были ли среди заключенных на зоне другие хакеры?
— Позже, когда я уже там сидел, приехал один. Но не буду раскрывать его личность.
— Вы общались?
— Конечно. Там все, кто по-русски говорил, между собой общались. Помню даже, этот парень, чтобы как-то веселее было, разнообразнее, устроил творческий вечер для русскоговорящих в местной столовой. Вечер русской культуры, можно сказать.
— И что там делали?
— Кто-то стихи декламировал, кто-то на гитаре играл, песни пел.
Мы старались какое-то разнообразие внести в жизнь. А то ведь… Жизнь в тюрьме — это как в фильме «День сурка». Мы жили в этом дне. Каждый день – одно и то же.
— Что тяжелее всего давалось в заключении?
— В первую очередь адаптация, время, когда ты свыкаешься с тем, что больше несвободен и в этой несвободе надо как-то жить.
Я видел многих людей, которые выгорали дотла, отказывались воспринимать реальность такой, какая она есть. Кто-то постоянно клял кого-то, кто-то клял судьбу из-за того, что вот так вот случилось.
Многие ели себя вопросом: «А что, если бы я тогда этого не сделал?»
И вот эти мрачные, как тучи, люди ходили, искали свободные уши и протирали свою плаксивую историю. Раз за разом. Год за годом.
А так нельзя. Если ты этим будешь жить, на свободу выйдешь уже не ты, а твое жалкое подобие, тень твоей личности.
— Что лично вам помогло свыкнуться с этой мыслью?
— Да не знаю. Мне далось это относительно просто, наверное. Я принял как есть. Ну, случилось что случилось — надо двигаться дальше. Жизнь на этом не закончилась.
Мне еще до суда говорили: «Вован, как у тебя это получается? Каждый день ходишь, улыбаешься, шутки шутишь… Тебе 30 с лишним лет грозит минимум, а ты довольный ходишь».
А я отвечал: «Ну и что? Что теперь, голову пеплом посыпать? С вами ходить как в мочу опущенный? А смысл?»
— Были ли еще такие, как вы, на зоне?
— Да. Один человек был осужден на три пожизненных.
Так он не сдавался. В суд пошел. Выиграл суд. Приходит довольный. Говорит: «Я их сделал!» Я спрашиваю: «Все? Выходишь?» А он: «Какой там. Я с трех пожизненных скостил до двух».
И я ему задаю вопрос, на подобный которому уже и сам отвечал много раз: «А смысл? Чему ты радуешься?» А он: «Я понимаю, что моя жизнь закончится здесь. Но что это меняет? Ничего не меняет. Это моя жизнь. Плохая, но жизнь. И я ею наслаждаюсь каждый день, как получается».
Это был итальянец из одной из криминальных семей. Двух полицейских убил, которые под прикрытием хотели внедриться в мафию.
— И все же, с чем вам прямо пришлось побороться, что угнетало сильнее всего?
— Семья… То, что я их оставил. Когда у тебя есть жена и дети на воле, ты постоянно переживаешь за них: как они там, что с ними? Меня когда арестовали, дочке было 11 месяцев. Осознание того, что я ее не увижу годы, что она вырастет без меня… Вот это было очень тяжело.
— Как складывались отношения с охраной в американской тюрьме?
— Ох… Да по-разному. Но отмечу такую специфику. В США часто работать в тюрьмы идут вчерашние обиженные подростки, которых буллили. Они здесь получают власть и иной раз начинают делать… пользоваться властью, в общем. Хотят оторваться на ком-то.
Был случай. Один такой охранник решил понтануться. В тюрьме есть специальное помещение с бойлером, где можно кипяток набрать. Чай сделать, например. Во время пандемии COVID-19 оно открывалось два-три раза в день.
И вот как-то прихожу. А там очередь — человек 120. Охранник пустил 20–30 первых, а потом зевнул, закрыл помещение и такой: мол, кто не успел, тот опоздал. Не по-человечески поступил, в общем.
Ему не повезло — в очереди стоял итальянец с двумя пожизненными. Не тот, о котором я говорил раньше.
В общем, он посмотрел на этот беспредел, сходил в камеру. Своим сказал: «Соберите-ка пока мои вещи». Взял нож и пошел к бойлеру. Он зарезал этого охранника и еще отпинал.
Потом спокойно положил нож на пол. Лег, убрал руки за спину и ждал, когда его заберут. Мы больше не видели этого итальянца.
— А что в свободное время делали?
— Когда COVIDа не было, во дворике круги нарезали. В нарды играли, в карты. В пандемию, когда внутри почти все время держали, я книги читал. Я в жизни столько не читал, сколько в тюрьме. Я прочитал все, что когда-то хотел, и даже больше. Сначала всю русскую классику, потом научную фантастику…
— Книги в местной библиотеке брали или привозили?
— В библиотеке. Было что-то на русском, но я быстро на английский полностью перешел. Так язык сильно прокачивается, словарный запас растет.
Но вообще была возможность получать дополнительную литературу. Семья могла заказать на Amazon выбранную тобой книгу.
Просто привезти книгу нельзя было из-за наркотиков. Для некоторых заключенных определенные страницы пропитывали веществом. Эти страницы потом вырывались, делились на маленькие кусочки, и эти кусочки продавались.
— На зоне была легальная или нелегальная торговля?
— Было и то, и другое. Про легальное сначала. Долларов там не было. Вместо них — марки. Одна марка — 50 центов. Одновременно заключенный может держать не больше 20 марок, $10. Марки можно было тратить в местном шопе. Но сумма покупок не должна превышать $200 в месяц. Закупка в магазине разрешалась раз в неделю.
— И что там люди покупали чаще всего?
— Средства личной гигиены разные, еду… Сладости в основном и кофе.
— А сигареты?
— Не, сигареты строго запрещены были. Сигареты можно было покупать в Голландии. Там в магазине были табак, сигареты, сигариллы, сигары… Причем куча различных видов.
— То есть в американской тюрьме никто не курил?
— Ха… Находили, курили. Контрабандой проносили. Стоило дорого – что-то вроде $20 за сигарету.
— А как? Это ж… Дымом сильно пахнет…
— В туалет курили. Спускают воду и туда дым выдыхают. Создается отрицательное давление, и дым в канализацию засасывает.
— Ни за что бы не подумал, что туалет можно так использовать…
— Туалет был еще и логистической системой. Протягивали связанные простыни по трубам. По ним что только не передавали: расчески, наркотики, продукты… Заключенные какого-то из этажей, допустим, сегодня работают нарезчиками овощей на кухне. Так они могли нарезать лук на несколько долек, упаковать в три-четыре пакета и передать на другой уровень.
— А что насчет нелегальных магазинов?
— Ну, это не магазины. Просто некоторые люди закупали в легальном маркете больше, чем им надо было, а потом продавали излишки. Они копили много марок, и если не успевали спрятать, во время шмона у них отбирали лишнее. То есть если находили у такого торговца 200 марок, 180 отнимали, а 20 — разрешенный лимит — оставляли.
Некоторые, кстати, чтобы не подставляться, пользовались бартером. Меняли товар на товар. В таком случае, например, условной валютой могла считаться рыбная консерва: макрель в масле — $1, а тунец в такой же баночке — $2.
Реинтеграция
— Вы отсидели все 12 лет, которые дал суд?
— Нет. В общей сложности 10 лет и 3 месяца. За хорошее поведение мне немного сократили срок. Я вышел 31 октября 2022 года. У меня как раз 31 октября день рождения. Так надеялся отпраздновать день рождения уже на воле… Хрен там. Как только я вышел, меня взяли офицеры ICE (Иммиграционная и таможенная полиция США) и запихали в иммиграционную тюрьму.
Представьте, они мне вменяли незаконное нахождение в стране. Я говорю: «Да вы охренели, что ли? Меня сюда привезли в цепях. А вы сейчас мне говорите, что я нелегально в страну въехал? Ну-ка, давайте, разбирайтесь сами». Ну, в общем, я с ними пободался, и уже 22 ноября меня отпустили.
У меня тут семья уже: жена и ребенок. Это помогло.
— В каком статусе вы сейчас находитесь в США?
— Мигрант по сути. Грин-карты нет, но и не нелегально нахожусь в стране. Подвешенное состояние, в общем.
— В Россию не думали вернуться?
— А нет никакого смысла. Почти все материалы моего дела сгорели в пожаре. Из тех документов, которые есть, следует, что я скрываюсь от правосудия в Америке. А то, что было в Голландии, не считается. В общем, не вижу смысла ехать и доказывать, что я не «жираф». Не сейчас уж точно. Я только десятку отмотал — не хочу рисковать.
— Что вы сделали первым делом, когда закончили разборки с ICE и вышли совсем?
— По дороге домой заехал в паб и купил себе разливного пива.
— 10 лет — это очень много. За это время мир сильно изменился. Когда вы вышли, чувствовалось ли какое-то… отставание? Были ли проблемы с использованием смартфонов или интернета?
— Не, я быстро въехал во все. Во многом потому, что во время заключения я держал руку на пульсе: мне друзья и близкие все время присылали распечатки новостей про технологии, кибербезопасность… На лазерном принтере печатали. Там шрифт, по-моему, был шестой или седьмой, маленький очень… Приходилось сильно присматриваться. Зато на листе А4 помещалось много информации.
— А к чему такие сложности? Были ограничения по количеству листов, которые вам могли отправить?
— Да, в одном письме не больше 20 листов. Но мы со временем обошли это ограничение. На территории зоны работал сервис Print Me One. Через него можно было отправить PDF-файл и распечатать уже на месте. Так передавали 100–200 листов. Книга, считай.
— Ну то есть у вас не было никакого ощущения тотального непонимания, что происходит и как чем пользоваться? Просто продолжили жить после паузы?
— В знаниях по части кибербезопасности, кажется, точно ничего не потерял. Да, сфера эволюционировала, но фундаментальные проблемы никуда не делись. Те инструменты, которые в 98-м году использовались, до сих пор работают на Windows 10 и Windows 11. Это как с рестайлингом машины: внешний вид поменяли, а под капотом — почти все то же самое.
— Чем вы сейчас занимаетесь? В какой сфере планируете развиваться?
— Кибербезопасность. Но здесь… Тяжело этим заниматься. Особенно со статусом осужденного за тяжкое преступление. Особенно если ты русский хакер. Это клеймо. Американцы очень плохо на это смотрят. Их в дрожь бросает сразу от такого комбо.
— Мне казалось, что «русский хакер» — это наоборот что-то вроде знака качества в США…
— Я тоже так думал, пока двери не начали закрываться прямо перед носом, когда пытался устроиться на работу. Единственный путь — свою компанию создавать и продвигать.
— Как все продвигается?
— С переменным успехом. Идет потихонечку. Я не отчаиваюсь.
Как говорится: «Куда мы денемся с подводной лодки?» Все получится.