Беседы за столом
На президентство Джона Кеннеди возлагали большие надежды в Советском Союзе. Его предшественник, Дуайт Эйзенхауэр, был упертым антикоммунистом и крестоносцем Холодной войны, создателем флота ядерных бомбардировщиков, способного затмить небо. Добиться от него уступок было сложнее, чем от камня, и потому Никита Хрущев жаждал познакомиться с новым молодым и прогрессивным президентом с момента его избрания в ноябре 1960 года.
Главным вопросом на повестке дня венского саммита, прошедшего 3-4 июня 1961 года, стала судьба Западного Берлина. Его власти ГДР и Советского Союза надеялись уничтожить: во-первых, восточные немцы через него толпами бежали в ФРГ, во-вторых, он служил аванпостом НАТО посреди советского блока. СССР требовал придать Западному Берлину статус вольного города, пытался не пускать в него власти ФРГ и угрожал заключить с ГДР сепаратный мирный договор, что лишило бы западных союзников воздушных коридоров в анклав.
На втором месте по важности был вопрос Лаоса, где продолжалась гражданская война, превратившаяся в советско-американский прокси-конфликт. Наконец, в апреле, за два месяца до саммита, США неудачно попытались вторгнуться на Кубу руками кубинских эмигрантов, от чего в Москве были не в восторге.
Но запомнился этот саммит не столько обсуждаемой формальной повесткой, сколько личным общением лидеров.
На первой встрече за обедом в американском посольстве, Хрущев сразу же начал прощупывать оппонента прибаутками и фамильярностями. Пытаясь закурить сигару, Кеннеди уронил спичку за стул первого секретаря, и тот сразу спросил, не пытается ли президент его поджечь. Американец в ответ заверил, что поджога у него не было даже в мыслях, и тогда Хрущев воскликнул: «Ага, капиталист, а не поджигатель!», возможно, делая отсылку к образу коммунистов как поджигателей мировой революции.
Пытаясь в тон продолжить диалог, Кеннеди ответил, что из всех представителей крупного бизнеса, с которыми Хрущев виделся во время визита в Америку, за него и демократов никто не проголосовал, что советской лидер списал на хитроумный трюк с целью замаскировать суть капиталистической системы. Когда Хрущев отметил, что медаль на его груди — это Ленинская премия за укрепление мира между народами, американский президент ответил: «Надеюсь, она у вас и останется».
Но когда от бесед за обедом лидеры перешли к делу, атмосфера светского мужского клуба развеялась и быстро стало ясно, что почвы для переговоров почти нет. Хрущев требовал от стран НАТО убраться из Западного Берлина, США пойти на это не могли, а заставить выйти оттуда американцев уже пытался Иосиф Сталин. Это закончилось крупным политическим поражением Советского Союза и наглядной демонстрацией американской мощи: в ответ на блокаду города США проложили в него воздушный мост, работавший не хуже шоссе.
С такой диспозицией на переговорах слова можно сплетать так или эдак, приводить разные аргументы, но согласия не будет.
По Кубе тоже говорить было не о чем: режим Фиделя Кастро добровольно бы никуда не делся, американские попытки свергнуть его провалились, требовать у СССР помощи в этом вопросе было смехотворно. Единственным хоть сколько-то продуктивным исходом саммита было соглашение по Лаосу. На второй день лидеры договорились, что в гражданской войне нужно перемирие, и что страна должна оставаться нейтральной, а не быть заложником сверхдержав. Разумеется, на практике из этого ничего не вышло.
Пощадите нас, коммунисты
Перед саммитом советники хором заклинали Кеннеди не вступать с Хрущевым в идеологическую перепалку. В лучшем случае это выльется в порожний разговор, в худшем американский лидер будет скверно выглядеть на фоне болтуна с подвешенным языком и опытного партийного агитатора. Этим советом Кеннеди пренебрег, и в итоге с морально-психологической точки зрения встреча окончилась советской победой нокаутом.
По каждой теме, на каждой фразе Хрущев будто бы возил американца лицом по столу и показывал его несостоятельность. После саммита это признал сам Кеннеди: «Это было ужасно. Он просто порвал меня».
Кеннеди слыл в США главным либералом, интеллигентом и борцом за прогресс. Уезжая на саммит, он бахвалился перед окружением, что прибудет туда как лидер самой революционной державы на земле, и что не Советам учить его бороться за освобождение народов. На саммите, однако, он звучал как самый реакционный консерватор и пожилой «пикейный жилет», рассуждающий о борьбе интересов.
Первостепенным вопросом он считал предотвращение войны между сверхдержавами, и потому предлагал белый мир: коммунизм остается в своих границах, капитализм — в своих. Говоря о Кубе, Кеннеди сетовал, что СССР вытеснил США из их традиционной зоны влияния, а это несправедливо, — будто он был не главой сильнейшей страны на земле, по команде которого американский флаг над Гаваной был бы поднят за сутки-двое, а простым советским человеком, который умолял управдома включить воду.
Окрыленный таким поворотом разговора Хрущев смеялся Кеннеди в лицо. Он смотрел на него, как на выжившего из ума конспиролога, который полагает, что за всеми народными восстаниями в мире стоят Советы, — особенно нелепо это было применительно к Кастро, который поначалу не получал советскую помощь. Отвергал он и идею раздела мира между блоками, который изолирует коммунизм на его текущей территории.
«Если я вас правильно понял, господин президент, вы предлагаете возвести что-то вроде плотины на пути развития человеческого разума. Это невозможно. Еще ни одну идею не удалось уничтожить, и это доказал весь ход человеческой истории», — говорил он.
Хрущев был согласен заморозить границы, но идея Кеннеди заморозить внутреннее устройство стран напоминала ему худшие страницы в истории России. Он напомнил президенту, что царь Николай I однажды тоже договорился с другими реакционными монархами уничтожать свободу по всей Европе, и направил русские войска на помощь австрийцам для подавления Венгерской революции. Добром это, считал советский лидер, не кончилось ни для Австро-Венгрии, ни для николаевской России.
Выходило, будто американцы требовали от Советов сидеть смирно, как школьник с руками на парте, но все равно сочли бы советской агрессией коммунистическое выступление в западном мире. Судить соревнование двух систем могла, по Хрущеву, только сама история, и социализм неизбежно победит капитализм, как до того капитализм уничтожил феодализм.
За американскую внешнюю политику Кеннеди оправдывался и просил войти в его положение: понравилось бы Москве, если бы в Польше на выборах пришло прозападное правительство? В голове Кеннеди это должно было оправдать интервенцию на Кубу, но на самом деле в тот момент он признал легитимность всех восточноевропейских коммунистических правительств. Был это даже не пас оппоненту, а безоговорочная капитуляция, как если бы президент предложил заменить Статую Свободы фигурой Ленина аналогичного размера.
Официальная американская политика в отношении СССР и Восточной Европы до того была, мягко говоря, иной. При Эйзенхауэре американский конгресс принял «Резолюцию о порабощенных народах». Она очень короткая и ее текст напоминает то ли заклинание, то ли белый стих. В ней провозглашается, что величие Соединенных Штатов проистекает из демократического процесса, который объединил людей разных народов, религий и цветов кожи. Это царство свободы закономерно вызывает симпатии у народов мира, но есть у него и враг.
Эйзенхауэр тоже встречался с Хрущевым, но любые идеологические дебаты пресекал и отвечал, что прекрасно знает, что такое коммунизм и что коммунисты надеются сделать с его страной. На встрече с Хрущевым Эйзенхауэр постоянно ловил советского лидера за язык и выставлял дураком, видя его насквозь. Во время визита в США 1959 года Хрущев попытался польстить президенту и сказал, что Сталин восхищался некоторыми его операциями, проведенными в бытность главкомом западных союзников, Эйзенхауэр моментально уточнил, какие именно операции нравились Сталину, и Хрущев сразу сменил тему. Не потому, что старый генерал сомневался в своем полководческом таланте и не верил, что Сталин мог им восхищаться. Войну, маневры и операции он много обсуждал с приехавшим в составе делегации маршалом Георгием Жуковым, но в случае Хрущева, скорее всего, сразу почувствовал, что собеседник сочиняет на ходу.
Кеннеди возражал против отдельных деталей внешней политики Эйзенхауэра, но никогда — против основного русла. Через два года он приехал в окруженный стеной Западный Берлин и выступил с речью. В ней он указывал на то, что от побега из социалистического рая людей можно удержать только с помощью колючей проволоки, пулеметных вышек, контрольно-следовой полосы, собак и других тюремных атрибутов, а всех, кто с этим тезисом не согласен, он приглашал приехать в Берлин и увидеть эти атрибуты лично.
Что на президента нашло в Вене и почему он позволил Хрущеву размазать себя, никто не знал, и от чтения протоколов саммита у его советников вставали волосы дыбом. Ведь он сам постоянно говорил всем, включая советского лидера, что причиной войн часто становилась кажущаяся нерешительность. Президент приводил в пример начало Второй мировой войны, когда Гитлер не поверил в решимость Великобритании защищать Польшу, или Корею, где Сталин, Мао Цзэдун и Ким Ир Сен не ждали от США прямого вмешательства.
Хрущев никогда прямо в этом не признавался, но судя по всему решил, что новый американский президент — слабый и неопытный молодой человек, не чета своему предшественнику. Это, как считают в США, было одной из главных причин, почему он решился на авантюру с размещением на Кубе ядерных ракет, которая привело в итоге к Карибскому кризису и поставила мир на грань новой мировой войны.