Огромное небо
Во время Холодной войны Западный Берлин почти всегда находился в центре какой-нибудь истории. Это был анклав посреди советского блока, в сердце коммунистической ГДР, подконтрольный властям ФРГ и служивший настоящим форпостом НАТО. СССР много раз пытался от него избавиться, устраивая блокады и оказывая на его жителей и политиков давление, но так и не нашел способа это сделать, не начиная новую мировую войну.
Слабым утешением для Восточного блока служила возможность хотя бы беспрепятственно летать над Западным Берлином. Это позволяло вести разведку и иногда использовалось как рычаг давления: например, в начале апреля 1965 года советская авиация попыталась сорвать заседание Бундестага в городе постоянными хлопками, создаваемыми сверхзвуковыми самолетами. Иначе говоря, наличие советской авиации в небе над Западным Берлином не удивляло никого.
Спустя год после этой акции, 6 апреля 1966 года, советский Як-28П 668-го бомбардировочного авиационного полка вылетел с аэродрома Финов, расположенного в 40 километрах к северо-востоку от Берлина. Его летчики, капитан Борис Капустин и старший лейтенант Юрий Янов, должны были перегнать невооруженный самолет на аэродром Кётен в 120 километрах к юго-западу от немецкой столицы, пройдя прямо над ней. Они уже пытались сделать это три дня назад, но вынуждены были срочно развернуться вскоре после вылета из-за возникших проблем с двигателями.
Три дня над ними работали механики, после чего самолет вновь отправился в полет. Но, по-видимому, с задачей механики не справились, и на высоте в 4000 метров над Западным Берлином примерно в 15:30 у Як-28 отказали оба двигателя. В этой ситуации очевидным решением было катапультироваться, но внизу виднелись плотно застроенные жилые кварталы, а падение неуправляемого самолета на них почти наверняка привело бы к большим жертвам.
О том, что произошло дальше, существуют некоторые расхождения во мнениях. В советских источниках указывается, что летчики отказались катапультироваться сами. На Западе, основываясь на перехвате радиопереговоров, иногда утверждают, что им поступил приказ оставаться в самолете и дотянуть то ли до советского сектора, то ли до британской авиабазы Гатов. Версия эта звучит сомнительно, поскольку обе предполагаемые цели находились на тот момент очень далеко для самолета с неработающими двигателями, а многие западные исследователи соглашаются с советской интерпретацией событий. В любом случае, перед Капустиным и Яновым стояла задача не упасть на город и по возможности выжить самим.
Перед ними встал нелегкий выбор: впереди и слева по курсу лежал лес Постфенн, в котором виднелись лишь небольшие проплешины, местами забитые людьми. Чуть правее находилось озеро Штёссен, служащее, в основном, стоянкой для яхт и лодок, ходящих по реке Хафель. Лес — это гарантированная смерть, а на воду можно попытаться сесть и выжить.
Летчики пытались выровнять бесшумно скользящий к озеру самолет, но скорость уже была слишком мала. Як-28 рухнул в воду с двумя летчиками в кабине, воткнулся носом в дно и частично развалился от удара.
Драка за самолет
Благодаря радиоразведке на базе Гатов практически сразу поняли, что самолет разбился, и немедленно поставили в известность западноберлинские пожарные бригады. Когда они достигли Штёссена, то поначалу не заметили ни следа падения. Лишь при пристальном осмотре удалось обнаружить торчащее из воды хвостовое оперение прямо в центре двухсотметрового озера. Пожарные тогда еще не знали, есть ли внутри люди, но, в любом случае, быстро помочь им они бы никак не могли.
К шести часам вечера на место падения прибыли британские войска, на час позже прибыли советские военные. Они немедленно потребовали от британцев прекратить любые действия и предоставить СССР возможность извлечь собственный самолет из воды самостоятельно. Разумеется, британцы отказались.
С наступлением ночи один из британских офицеров подплыл к самолету с фонарем на лодке и сделал несколько фотографий. Их сразу отдали в проявку, и той же ночью британцы узнали — им в руки попал Як-28П, новейший сверхзвуковой тяжелый истребитель-перехватчик, только-только поступивший в распоряжение Группы советских войск в Германии. На нем стоял современный радар «Орел-Д», способный, в отличие от более старых образцов, различать цели глядя вниз, на фоне земли. Добыча сведений о радаре находилась в самом верху списка приоритетов западных разведок. Поэтому вокруг озера встал кордон британской военной полиции, который не подпускал к нему советские войска, которыми руководил генерал-майор Владимир Буланов.
Спасательные работы начались на следующий день. Первым делом необходимо было достать тела летчиков, что требовало аккуратности, поскольку их катапультные кресла могли сработать и убить проникших в кабину людей. Однако работы продвигались медленно не только из-за кресел.
Тела удалось вытащить к двум часам дня 7 апреля, но передавать их не спешили. Британцы тянули время и ждали, пока из Англии прибудут технические специалисты по радарам. С наступлением темноты генерал Буланов начал что-то подозревать, и обвинил британцев в том, что те намеренно не пускают советские войска наблюдать. Они отвергли обвинения, и тогда генерал попробовал направиться к озеру со взводом советских солдат, но столкнулся с британским патрулем.
«Мы не успели прошагать и десятка ярдов, как вдруг из темноты выскочили двое бойцов с винтовками», — вспоминал майор Бэкхаус.
С двух сторон раздались щелчки предохранителей, и повисла неловкая пауза. «Уполномочены ли вы дать пройти советскому офицеру?» — спросил генерал. «Не дождетесь за всю сраную жизнь, сэр», — ответил кто-то из солдат.
В ответ Буланов громко рассмеялся и приказал солдатам идти назад. «Я думаю, майор, что наша разведка превосходит вашу», — бросил он Бэкхаусу и, развернувшись, ушел.
Не украли, а позаимствовали
Тела советской стороне передали со всеми воинскими почестями в три часа дня 8 апреля. На тот момент размещенные в кабине компоненты радара уже летели на базу в Великобританию для изучения. Работать предстояло быстро, поскольку передача фюзеляжа была запланирована на 13 апреля, и к тому моменту все украденные детали требовалось поставить назад.
Это удалось, и Буланов, инспектировавший обломки при передаче, поймать британцев за руку не смог. Правда, самолет все равно был некомплектен: не хватало самой тарелки радара и прилежащего оборудования, снятого с носовой части, двигателей, крыльев, а также системы госопознавания («свой-чужой»). Все это пришлось объяснять тем, что отвалившиеся при падении детали трудно искать в илистом дне. Это даже было правдой в отношении всего, кроме радара, который британцы просто хотели изучить повнимательнее. С двигателями же они планировали разыгрывать аналогичное цирковое представление.
Первый двигатель вытащили из грязи 18 апреля и тайно, не привлекая внимания советских наблюдателей, доставили на базу Гатов. Там, в отдельном ангаре, его разобрали по винтику и тщательно отфотографировали каждую деталь. Второй двигатель был найден 25 апреля, но британцы сделали вид, что это — первый найденный.
Так или иначе, время истекало, советское давление нарастало, а демонстративное издевательство над СССР не сыграло бы на руку ни британцам, ни НАТО. Поэтому 28 апреля они объявили о находке второго двигателя и назначили дату передачи оставшихся обломков на 2 мая, — просто потому, что к 1 мая радиотехники пообещали закончить с радаром и наконец прислать его из Англии.
Разумеется, советские генералы не были глупыми и не считали недееспособными идиотами своих противников. Почти наверняка они догадывались, что на самом деле происходит, и не верили, что огромные железяки можно искать в мелком озере почти месяц, зная их местоположение с первого дня.
Майор Джеффри Стивенсон, присутствовавший на церемонии передачи, вспоминал, как генерал Буланов осматривал один из привезенных двигателей. Он увидел, что у некоторых лопаток ротора подпилены концы, но ни сказал ни слова. Лишь выразительно посмотрел на контрагента и смиренно пожал плечами, будто констатируя факт: «Надули!».
Данные, полученные в ходе изучения «Орла-Д», были использованы для модификации западных станций активных помех, защищающих самолеты.
А Капустину и Янову на берегу Штёссена до сих пор стоит мемориальная табличка: «В память о жертве советских солдат, которая стала символом и проявлением человечности в ходе Холодной войны».
Этот факт не утратил актуальности, в отличие от информации о режимах излучения радара самолета, снятого с вооружения почти полвека назад.